Самое поразительное, что исландцы до сих пор все это могут читать. Не как мы – “Слово о полку Игореве”, не как англичане – “Беовульфа”, а как дети – “Три мушкетера”: ради драк и удовольствия. Объявив свой язык живым ископаемым, власть запрещает пользоваться чужими корнями, а когда приходит нужда в новых словах, чиновники и поэты создают их из старых. Телефон называется “нитью”, телевизор составляют глаголы “видеть” и “забрасывать удочку”, компьютер объединяет слово “цифра” с пророчицей “вельвой”, что указывает на способность машины рассчитать будущее.
Поэтически язык, лишенный международных корней и сажающий в одно слово два
Вооружившись знаниями, я приготовился к долгожданным приключениям, ибо всегда мечтал увидать места, где сочинялись саги, посмотреть на людей, чьи предки натворили то, что в них описано, – и попробовать их еду, о которой я так много слышал, в основном чудовищного.
Все началось, как водится в нашем веке, 11 сентября.
– Террор, – объяснил мне Болдвин Ионсон, родоначальник гастрономического фестиваля, – целился в Америку, а досталось всем. Когда туристы перестали посещать даже наш безопасный остров, мы решили сделать Рейкьявик кулинарной столицей – и сделали. В Исландии, – начал мой хозяин парадную речь, – четыре тысячи триста фермеров, и я всех знаю в лицо.
– Потому что они фермеры?
– Потому что они исландцы, нас ведь всего триста тысяч. На каждой ферме, – продолжил он, – дюжина коров, три сотни овец, полсотни бродячих кур и лососевая речка. Парники освещает энергия гейзеров, вода течет с гор, людей мало, домов мало, дорог мало, железных нет вовсе, зато моря хоть отбавляй, особенно после того, как мы победили англичан в тресковой войне. Экологическая глушь, Исландия бесперебойно производит чистоту – как кармелитские монашки. Вот почему наша еда такая вкусная: рыба свежа, как поцелуй волны, мясо пахнет цветами, и водку зовут “черная смерть”.
Объявив Рейкьявик столицей самой модной сегодня скандинавской кухни, Исландия каждую зиму свозит к себе на состязание лучших поваров Европы и Америки. На этом празднике жизни мне отводилась завидная роль: жевать и надувать щеки.
Кроме того, я купил черную записную книжку “молескин”. Точно такую же выкладывали у тарелки настоящие эксперты, но, в отличие от них, мне не удавалось скрыть аппетита за маской суровой взыскательности, и повара меня полюбили.
С тремя из них я въехал в город. Молодые, бритоголовые, обильно татуированные, они походили на киллеров. Ревнивые, как тенора, повара держались вместе, зная, что другие не понимают их языка и страсти. “Мидии, – сказал мне один, – я припускаю в сыворотке”. – “А где вы ее берете?” – “Но она же всегда остается, когда делают рикотту”. – “А если я не делаю рикот-ту?” – “А что же вы тогда делаете?” Тут в нашу беседу вклинилась реплика об исландской баранине. О ней говорили, как об адюльтере, – с придыханием, опустив глаза и облизываясь, и я стал догадываться о том, что меня ждет.
Добравшись до Рейкьявика, мы разделились по интересам. Я отправился осматривать город, повара – его пробовать: воду и соль, белизну которой здесь берегут, как фату – невеста. Достаточно одной ржавой гранулы, и порыжеет весь урожай сушеной трески.
К обеду мы собрались за овальным столом. Первым на кусках лавы подали исландское масло. Оно обязано своей славой приморским коровам, которые заслуживают собственной саги. Лучшее молоко получается у тех коров, что пасутся на пляже, слизывая морскую соль с травы. Поэтому в Латвии – чудная сметана, в Эстонии – творог, а в Корнуэлле – двойные девонширские сливки, перед которыми не могут устоять эльфы. Хлебом был грубый каравай, выпеченный в горячем пепле, черным кольцом окружающем тот самый Гейзер, что дал имя всем своим родичам. Не уверен, что это сказалось на вкусе, но вулканический бутерброд поразил мое воображение.
Особенно когда я намазал его тресковой икрой, час назад протертой с исландской солью. Закуской служило почти сырое овечье сердце и рыбья печень, которую понимают в России, но не в Америке.
Наконец внесли сладковатое баранье плечо, устроившееся на копченом пюре из миниатюрной северной картошки.
