Между тем умный пес, услышав от меня слово «гулять», вдруг проникся ко мне доверием и ткнулся носом в колено. Поняв, что собака постоянно разъезжающих хозяев привыкла доверяться кому ни попадя, а поэтам лень, я решился на подвиг: «Давайте поводок – хоть побегает пусть бедняга, коли все дела на месте сделал». Поддержать мой почин больше никто не вызвался и вскоре мы вышли вдвоем с собакой на вечерний променад. Дело было зимой в изрядную стужу – несколько за минус двадцать, двор весь в сугробах, но поводок оказался длинный, а настрой подходящий, и мы, переглянувшись с собакой, рванули прыжками через сугробы на другой конец двора. Назад шли медленным шагом. «Что ж ты столько жрешь-то, друг, – говорил я ему укоризненно – эк тебя продрало не вовремя, уважаемых людей подвел…» Тот внимательно и согласно слушал. В благодарность и чтоб показать, какой он теперь умный, а я не зря его вывел, пес присел еще пару раз в разных местах двора, всякий раз возвращаясь ко мне с торжествующим видом. С таковым мы и вернулись назад в оскверненный храм поэзии, пол, впрочем, уже оказался замытым. В общем, с псиной мы подружились даже до «жаль расставаться», но вот кличку его я забыл (мерещится типичная для догов Лорд, но не уверен), как и остальные подробности встречи, включая ночевку втроем поперек на предоставленной нам широченной постели и мутные речи теоретиков – тогда меня они не слишком заинтересовали, увы. Сейчас бы, пожалуй, перечитал те листочки как документ эпохи, да где ж их взять? Через пару недель в Черноголовском ЛИТО всё было готово к встрече – литр спирта (собирали по трем институтам), помещение и публика (любителей традиционной силлаботоники у нас было большинство даже среди авторов, не говоря уж о просто приглашенных любителях). Артисты приехали на нашем пригородном «скотовозике» в почти полном составе группы (те же и Полетаева Татьяна, правда, без Алексея Цветкова, также входившего в список «Московского времени») и давай халтурить в выделенной по договоренности для халтурки Большой Гостиной черноголовского Дома Ученых. Читали все по три-четыре стихотворения и в целом публике понравились – в основном за счет Гандлевского, в стихах которого время от времени пробивался льстящий образованному обывателю юморок. Назад уезжали поздно на том же автобусе № 320, что и приехали, не забыв захватить в авоське литровую химическую бутыль нахалтуренного ректификата. Потом они признались, что бутыль до московской «лаборатории» так и не доехала: стоило лишь пригубить «заработок» на заднем сидении автобуса, как остановиться уже не смогли. Не знаю, как они живы остались – литр спирта, хоть и не из морилки, но на четверых без воды и закуски! Может, соврали и кое-что оставили на опохмел, а в карманах по леденцу лежало? Как бы там ни было, впечатления от встречи у артистов остались превосходные – об этом автору данных строк сообщил лично Сергей Гандлевский, оказавшийся каким-то образом в Черноголовке вскоре по получению им премий Букера и Антибукера сразу в середине девяностых. Тогда же я узнал, что Сопровский погиб в 1990 г. под машиной, а Кенжеев эмигрировал в Канаду еще в начале восьмидесятых, издал несколько книжек и знаменит. Мы же с Балашовым вскоре нашли-таки себе товарищей-верлибристов в московском ЛИТО «Алые паруса» на Преображенке под руководством поэта и переводчика Вячеслава Куприянова, и он даже протиснул несколько моих опусов в «Студенческом меридиане» и каком-то подходящем югославском издании на сербско-хорватском в своем переводе – в качестве демонстрации изделий своей школы, так сказать. Ниже приводятся несколько типичных для нашего творчества опусов того времени – переходных форм и «ситуаций», продуктов синтеза
Из цикла «Что»
У тебя нет слов –
Говорит она…
И вот смотрю на дрожащую от ветра голую ветку дерева –
У тебя нет слов
Говорю ей
Но все равно –
Вот остановился
И задержал взгляд
Одуванчик поседевшую голову положил
на край плиты бетонной
Поздно ночью скрипнула раскладушка
Пришел сон
Летающие люди
Лифты гигантские здания
Ему двадцать пять
Иногда курит трубку
Думает
Не так много мыслей
Они умещаются в верхнем ящике
письменного стола это мысли
ясного гармоничного мира
Легкий скользящий веер вещей
раскладывает складки у самой поверхности
заснеженного асфальта
что это
Это тени
тени снежинок
Зубная боль
во рту поселился ягненок
нежный и больной
тихо блеет
Когда дверь открывалась то
там в проеме дышало неестественной придуманной синью
нет не вечернее небо
стены коридора покрашены голубой краской
Он справляет нужду
за кустом дорога пуста
сзади постукивает поезд
из всех окон его видно
Зима вечер
среди пушистых кристаллов
маленькая девочка
смотрит из коляски
на очередь у кассы
сетки сумки кошельки
два круглых батона по тринадцать копеек
Как у вас
ничего
За стеклянной кожей
Заскучала осень
Лицами прохожих
