Анютка провела пальцем по оконному стеклу. Оно было холодное, хотя ещё осенью (по календарю!), заранее, в ожидании близких морозцев, бабушка начисто вымыла окна и вставила вторые рамы, которые с тёплой весны хранились в кладовке. Между рамами, чтобы не дуло, она прокладывала ватный валик, укрытый красивой поблёскивающей бумагой. В эту бумагу однажды были упакованы городские подарки, и бабушка сохранила её, чтобы украшать окно. На валик она ставила маленькую красную пиалу, тоже кем-то когда-то подаренную, с солью: чтобы окно меньше замерзало. Но оно всё равно густо покрывалось изморозью. Мороз рисовал на окне изысканные снежные цветы и сверкающие кристаллы, растущие как цветы, ледяных жар-птиц с пышными хвостами и ещё невесть что. Были там сказочные картины, чудные узоры, загадочные знаки. Всё искрилось, переливалось, перетекало, переговаривалось и всегда было разным, неповторимым. Вот это праздник – зима, красота, новый год…
В городе окна пустые. Только здесь случается чудо! И вот…
Уговоры не подействовали, Анютка молчала, упрямилась, бабушка расстроилась.
– Ну и ходи голодная, – в сердцах сказала она, убирая со стола.
Ходи! Куда ходить-то? Хоть домой уезжай. «Уеду» – решила Анютка и заплакала.
На диване закряхтел и закашлял дед.
– Ну, чего нос повесила? – раздался дедушкин голос. Раньше он был густой, веселый, а теперь жиденький и будто в трещинах. – Скучно тебе, детка? А ты поиграй, порисуй.
– Не хочу.
– Скучно, понятное дело. Нет зимы. Нехорошо. И ёлочку во дворе мы не наряжали: как её нарядишь-то, под дождём?
Анютка зарыдала в голос.
– Деда, – она всхлипывала и размазывала слёзы по щекам, – деда, а Нового года не будет? И ничего не будет! Совсем-совсем ничего. Ни горки, ни валенок, ни узоров на окне. Мне мама красивую куртку купила, только я её ни разу не надела, она же мягкая, зимняя, в ней под дождь нельзя. А снега нет и нет. И не будет, да?
Помолчали. Дед, кажется, задремал. Наконец открыл глаза и проговорил:
– Будет, заюшка. Всё у тебя будет, как не быть. Ты вот что… Надо бы мой стакан помыть.
У Анютки даже слезы высохли. Она с упрёком взглянула на диван. Тут беда, зимы нет, как жить непонятно, а он – стакан!
– Бабушка вымоет.
– Нет, бабушке нельзя. Она просто вымоет, неправильно. А мой стакан не простой, волшебный.
Дед поманил Анютку рукой, она забралась к нему на диван. Устроились уютно и стали шептаться.
Девочка знала, про какой стакан дед говорит. Про тот, который ей ка-те-го-ри-чес-ки (именно так, по слогам: ка-те-го-ри-чески!) нельзя брать, потому что он стеклянный и может разбиться. Он стоит не сам по себе, а в старом металлическом подстаканнике с ручкой, а в нем торчит старая ложечка. Так они всегда втроём, не расстаются. Стакан в подстаканнике, ложечка в стакане и никак иначе. И даже подстаканник с ложкой ей почему-то брать не разрешают, хотя они-то разбиться не должны. Вот просто нельзя – и всё. Это дедово, не трожь. Ну и ладно. Не больно-то и хотелось. Хотя, если честно, хотелось, конечно. Потому что нельзя.
Стакан тот слегка мутноватый, хотя бабушка его каждый раз после еды моет. Наверное, тоже старый. Ложка потемнела от крепкого чая, не отмывается. И подстаканник черный. У бабушки для чая нарядная большая чашка, белая с красными цветами, и блюдечко. У Анютки хорошенькая чашечка с медвежонком. А у деда – вот такое безобразие. Но он всегда пьёт только из своего стакана. Раньше он подстаканник и ложечку иногда чистил, и на них, помнится, даже рисунок какой-то проступал. А как заболел – перестал.
– Деда, расскажи про стакан. Это секрет, да?
– Секрет, Анюта. Никто его не знает. Я никому не говорил, тебе первой расскажу.
– И бабушка не знает? Почему?
– И бабушке об этом знать не положено. Не поймет она, на смех меня подымет. Скажет, совсем из ума выжил. А я этот секрет много лет храню, с детства.
– Стакан такой старый? – поразилась Анютка. – Как ты?
