Я шагнул в комнату. Под ногами захрустела осыпавшаяся со стен плитка. Два ряда ржавых кроваток, голубые лоскутья краски на шкафчиках для одежды. Яркие переводные картинки — микки-маус, белочка, медвежонок, на детских горшках, уложенных в стопочки, на удивление чистых и блещущих эмалью…
Именно эти картинки вывели из ступора. Разогнал морок.
«Я пришел не для бесед о сравнительных достоинствах мировых религий. И не для выслушивания цитат. С меня хватит!»
«Хватит чего?» — слабо удивилась она.
«Хватит лицемерить. Я знаю, кто ты такая».
«Кто же?»
Я вложил в голос металл и яд, уничижительный напор и торжествующее презрение: «Голодная нечисть, присосавшаяся ко мне с детства. Суккуб крупных размеров по кличке Еллоу. Я отыскал тебя в последний раз, чтобы сказать, что бесплатная жратва кончилась!»
Она рассмеялась, блеснув зубами. Напомнив ту, что явилась в колоритных развалинах полгода назад. Но ненадолго. Выражение усталости вернулось, словно припорошив черты. Оно очень смахивало на настоящее, не наигранное.
«Я думала, ты всё понял — там, в Греции. В очередной раз переоценила, бывает. Творцу трудно реально оценивать свои творения: они или кажутся ему совершенством, или, наоборот, бесят неуклюжестью, корявостью, отдаленностью от задуманного идеала».
«Я далек от идеала, не спорю, но больше ты меня такими шуточками не проймешь!» — Я выразительно постучал по грудине.
«Разве тебе не понравилось?» — изобразила она удивление.
«Безумно понравилось! Нет ни слов, ни даже членораздельных звуков. Кстати, после Вилково птичка заткнулась. Умерла? Нужно было насыпать ей крошек и угощать червячками?..»
«Я просто перестала о ней думать. Как ты о своих дожках».
Осознав, что тупо стою перед ней, набычившись и мрачно сведя плечи, поискал глазами, на что бы присесть. Кажется, колоться сходу она не собиралась, и разговор пойдет основательный. Водружаться на пыльный подоконник, в интимной близости к своему врагу, не хотелось. Выбор был небольшим, и низенькая кровать, рассчитанная на пятилетнего ребенка, едко заскрипев, прогнулась под моей тяжестью до пола. Но выдержала.
«Значит ли это, что, когда ты перестанешь думать обо мне, я рассыплюсь в прах?»
Она медлила, надкусив яблоко и прищурившись.
Я не стал дожидаться очередной порции лжи. «Ты умна и хитра, не подкопаешься! Разорвав все привязанности, покончив с тщеславием и прочими смешными страстями, я обрел свободу, в лучших традициях буддизма, и кое-кому стало нечего кушать, ведь так? Подозреваю, то была не только еда, но и кайф, наркотик. Оголодав не на шутку, ты задумала отнять у меня единственное, что осталось: ощущение идентичности с самим собой. Думаешь, твоя птичка-кукушка убедила, что я марионетка?! Нисколько. Скажи она: «Ку-ку! У-бей!» или «Ку-ку! Слу-жи!», я и не подумаю выполнять ее приказы. Не скрою: ты эффектная особа с актерским даром, и заставила меня поволноваться. Чуть-чуть. Я догнал тебя только чтобы сказать: лафа кончилась, мадемуазель. Ищите другого кулинарного гения!»
«Ты гнался за мной несколько месяцев, чтобы поведать о своем буддийском покое. — Расправившись с яблоком, она налила чай в крышку термоса и протянула мне. — Выпей и успокойся по-настоящему».
Я заглотил теплый напиток, настоянный на незнакомой терпкой траве, но градус кипения он не понизил. Хоть и старался изо всех сил придать фейсу безразличную мину. Пауза затянулась. Когда уже готов был хрястнуть кулаком по ржавым пружинам и заорать диким голосом, она, наконец, соизволила выдать с легкой усмешкой: «Не бойся, ты не рассыплешься в прах, когда я перестану о тебе думать. Это разные вещи: птичка — эскиз, мальчик Рин — законченное творение».
«Кто ты, дьявол тебя возьми?!..»
Рядом с моим ботинком валялся пластмассовый, серый от грязи медвежонок. Зачем-то я поднял его и завертел в руках.
«Твоя версия остроумна и не лишена здравого зерна. Человек и впрямь звено в пищевой цепочке, а ты — редкий фрукт, это верно. Или редкий гусь?»
«Фрукт. Редкий и едкий. И тебе не по зубам!»
«Я и не претендую. Ты ошибся в дефинициях. — Она взяла у меня игрушку и провела пальцами, очищая от пыли. Медвежонок оказался оранжевым. Вмятины и царапины на тельце рассасывались от ее касаний. Круглые нарисованные глаза заблестели. — Эмоции творцов или безумно влюбленных не просто насыщают, а дают наркотический кайф, здесь ты тоже прав. Но я не из этой компании, ты ошибся. Я тобой не питаюсь. Захоти я погрузить тебя в отчаянье или до смерти напугать, поверь, справилась бы с этим без труда. Но я искренне хочу обратного: хочу, чтобы ты успокоился — а не только неумело демонстрировал спокойствие. Только в ясном уме и при ровном сердцебиении ты услышишь меня и, наконец, догадаешься».
«Догадаюсь, кто ты такая?»
Она кивнула. «Посуди сам: разве птичка-кукушка пугала тебя или вгоняла в тоску? Разве на пути ко мне возникали опасности и препятствия, или тебя мучили ночные кошмары?..»
Птичка успокаивала и веселила, это верно. Кошмары не мучили. Дорога ложилась под ноги услужливой скатеркой, а подвозившие шоферы, как один, отличались тактом и интровертностью.
