— Не надо мне от тебя ничего!
Но выкрикнула я это уже в захлопнувшуюся дверь. И разрыдалась в голос.
Мама гладила мою вздрагивавшую спину (лицо я уткнула в подушку), а папа мерил рассерженными шагами параллели и меридианы комнаты.
— Не стоило им вообще детей заводить!..
— Тише! Не при ней же, — шепнула мама укоризненно.
Но папа продолжал бушевать:
— Мальчишке-то что, он и в семье бомжей чувствовал бы себя комфортно, а вот Иришку жалко! Как жалко!..
— Не надо об этом, прошу! Хочешь, во что-нибудь поиграем или почитаем? — это уже ко мне.
— Да, пожалуйста, — успокаиваясь, я затихла и теперь только вздрагивала. — Только можно, я долго-долго сегодня не буду засыпать?
— Конечно! Ведь маленьким принцессам можно веселиться допоздна. Петь, играть, слушать волшебные сказки. И этим мы сейчас и займемся!
И мы играли, пока мои глаза не стали слипаться. Но я таращила их изо всех сил.
— Что если лечь в кровать? — предложил папа. — Не спать, не спать! — поспешно замотал он головой на мой негодующий взгляд. — Слушать сказку. Ты только закрой глаза и слушай. А спать необязательно.
— Да и в кровать необязательно, — заметила мама. — Это так скучно — каждую ночь кровать и кровать. Ты можешь побыть летучей мышкой! Знаешь, как спят — то есть слушают сказки — летучие мышки?
— Вверх ногами? — предположила я.
— Именно. Вот так!
Она подскочила к гимнастическим кольцам, свисавшим с потолка, и принялась раскачиваться вниз головой, уцепившись за них коленями. Светлые волосы подметали палас.
— Попробуй сама! — Она спрыгнула. — Не хочешь летучей, можно простой мышкой. Или енотом! Они спят и слушают сказки в норке.
Мама соорудила из толстого одеяла округлую норку и жестом пригласила ее испробовать.
— Можно, как рыбка, — внес свой вклад папа. — Залечь в ванну с теплой водой…
Я даже растерялась от обилия заманчивых вариантов. Вариант с летучей мышкой не очень понравился — звенело в ушах, и голова наполнялась тяжестью. В норке было тепло и уютно, но душновато. Оставалась рыбка…
Мама наполнила ванну теплой водой и накапала эфирного масла. Папа выключил свет и зажег свечку.
— В некотором царстве, в некотором государстве жил-был принц… — Мамин голос был таинственным и убаюкивающим. Пахнущая эвкалиптом вода ласкала и обволакивала. Я и не заметила, как погрузилась в дрему. — И вот однажды он поехал со свитой на охоту… — Столь же незаметно дрема перешла в крепкий сон.
Проснулась я не в ванной — в кровати. Уже не рыбкой — девочкой.
И, конечно, совсем одна.
Тосковала долго. И с Рином не разговаривала целых десять дней.
Помирилась, только когда он научил меня выдувать мыльные пузыри размером с половину комнаты, входить в них и обитать, словно в круглом, прозрачно-переливчатом домике, отделенном от всего света.
Стало немного легче, как только я заметила одну вещь. Когда родители разговаривали между собой (как обычно, холодно и вежливо), их тени на полу или стене тянулись друг к другу — даже из разных концов комнаты, и старались, будто невзначай, коснуться руки или щеки.
В такие моменты я нагибалась — словно развязался шнурок, и легонько гладила кудри мамы или папино плечо…
В тринадцать лет мир кажется абсолютно несправедливым по отношению к твоей персоне. А жизнь — безвкусной и пошлой шуткой. Взрослые — инопланетяне, настолько иные и не похожие, что невольно думаешь: «Неужели и я когда-нибудь превращусь в такое же скучное и строго запрограммированное существо?» Сверстники, за малыми исключениями — безликая и жестокая масса. А исключениям — ярким индивидуальностям, как правило, не до тебя.
Подростковый период проходил у меня на редкость тяжело. Не для окружающих (я по-прежнему не грубила старшим и старалась учиться на одни пятерки), но для себя самой. Внешность не радовала: к мышиной невзрачности добавились прыщи и полнота — следствие гормональных перестроек. Внутри тоже было далеко до гармонии. Юность — это детство, беременное взрослостью. Под неумолимо меняющейся оболочкой зреет новое и чужеродное существо, и приятного в этом мало.
А тут еще любимый братик, с завидной регулярностью и явным удовольствием взращивавший во мне все новые комплексы. В отличие от меня, у него отношения с социумом были яркими и бурными. Из «дичка», которым определила его когда-то деревенская баба-тетя, к шестнадцати годам он неожиданно преобразился в популярного парня, «крутого перца». При том, что внешностью Рин не блистал: ассиметричное худое лицо, светло-рыжие патлы, левое ухо оттопырено и выше правого. Вдобавок он крайне небрежно относился к упаковке — одежде и обуви, и не пользовался парфюмом.
Сверстники его либо обожали, либо ненавидели. (Последние — от зависти.) Учителя то злились, когда он срывал уроки или задавал вопросы, на которые у них не хватало ума ответить, то превозносили — когда завоевывал первые места на конкурсах и олимпиадах. В нем нуждались, его окружали, ему звонили и засыпали смс-ками.
Меня же не замечал никто.
