Рин поглотил ее полностью, от макушки до живописных ноготков. Ли готова была вылезти вон из своей блистательной шкурки, либо бросить ее ему под ноги, чтобы обожаемым ступням было не мокро, не колко, не холодно. Хоть и старалась этого не показывать. В ней ежечасно происходила борьба нешуточной гордости с рабской тягой самоотдачи. Когда побеждало первое, Ли подолгу уединялась, запершись на адской кухне или в оранжерее. Когда верх брало второе — могла буквально вытирать его ботинки своими драгоценными волосами, пребывая при этом в эйфории и гармонии с собой. Вылитая Мария Магдалина. (Помнится, этот библейский образ уже возникал у меня — в связи с другой, более ранней девушкой брата.) Правда, Магдалиной позволяла себе быть не на людях, а лишь тет-а-тет. И кроме меня — которой брат безжалостно раскрывал ее сокровенные тайны, об этом никто не догадывался.
Рин умело играл на ее чувствах — то приближая, то отдаляя, дабы вызывать нужные реакции. Но слишком жестоким, впрочем, не был и без особой нужды не мучил. Несмотря на видимое пренебрежение, Ли была ему интересна — иначе не подпустил бы к себе так близко. Об этом свидетельствовали и картины: две-три были написаны не без влияния ее внешности. Одна называлась «Холодный пожар» — горел лес, но длинные и очень тонкие языки пламени были не оранжевыми, а серебристо-голубыми, совсем как волосы Ли. Сквозь слоистые облака и дым проступало солнце, и, казалось, оно улыбается: тонко и высокомерно. На другой был изображен аквариум с одинокой, медитирующей на солнечный блик рыбой. У рыбы были прозрачные бирюзовые глаза, а крупные чешуйки на боках покрывали блатные татуировки.
«Мой путь — как крыло бабочки. Тысячи линий и точек, из которых складывается неповторимый узор, совершенное изделие, не способное к самостоятельному полету. Я могу служить лишь орудием для чужого парения, и с ним увидеть мир далеко внизу и везде, и возрадоваться солнечным лучам, проходящим сквозь меня — такую невесомую, такую ненужную и… драгоценную».
— Как тебе стишок?
— Ничего. Только грустный немножко.
— Именно благодаря ему у меня появился Вячеслав. Он пришел с полгода назад, в драном пиджаке, разных носках и с тетрадкой стихов. Стихи — полная лажа, за исключением одного — этого. Вот я и решил его оставить. Завести себе «маленького человека».
Вячеслав Дмитриевич Огуйко родился и жил в городе Алма-Аты и ничем примечательным не выделялся. Работал мастером на ватной фабрике, имел жену и двоих детей. Когда ему стукнуло тридцать три (пресловутый возраст), отчего-то вздумалось поменять жизнь, и не частично, а полностью. Подобные мысли посещают многих, но Вячеслав подошел к делу серьезно. Для начала бросил работу и около года только читал — восполняя пробелы в образовании. Жена терпела и кормила тунеядца, поглощавшего содержимое городской библиотеки, — видимо, надеялась, что одумается. Не одумался — но ушел: разочаровавшись в книжках, принялся искать мудрости у самой жизни. Двинулся на север. За два года обошел пол-России, одичал, основательно спятил (это уже мое мнение), накропал тетрадку стихов, которые притащил в Москву, надеясь найти в столице хотя бы пару-тройку родственных душ. Тут-то его и подобрал мой брат.
Впечатление Вячеслав (обычно его называли не по имени, но Маленьким Человеком, в честь знаменательного стишка) производил двойственное. Он ходил в одном и том же ветхом вельветовом пиджаке, пережившим с ним все скитания, и в камуфляжных штанах, протертых до дыр. Был худ и наполовину лыс. Дома, а летом и на улице передвигался исключительно босиком. Короче, бомж бомжом — спасибо хоть, без характерного благоухания. Лицо простоватое, не породистое, но смотреть приятно: лоб высокий, очерк губ мягкий и добродушный, взгляд теплый и внимательный. Пожалуй даже, чересчур внимательный — как у ласкового психотерапевта.
Он умел вдохновенно и непонятно вещать, но также и хорошо слушать. Собеседнику казалось, что его проблемы крайне важны и сам он является центром вселенной для внимавшего, не дыша и соучаствуя мимикой, Маленького Человека, а это подкупает. Правда, излишняя пристальность глаз — почти приторная, почти липкая, на определенном этапе общения могла и насторожить.
Помимо взгляда, необычной была манера неслышно стучать пальцами — по столу, ручке кресла, колену, — словно наигрывая на невидимом фано или синтезаторе.
