В аэровокзале я простояла минут сорок, с рюкзаком и двумя сумками. Сначала молча, в радостном предвкушении, потом — подвывая от обиды и разочарования. Городской номер не отвечал, мобильный долдонил о недоступности абонента. Пришлось брать носильщика и такси. Обида перетекла в ярость, и всю дорогу я рычала сквозь зубы: "Козел!", "Самовлюбленный мальчишка!", "Рыжая лопоухая сволочь!!!", заставляя беднягу шофера вертеть шеей и вздрагивать.
Потом звонила и барабанила добрые четверть часа в запертую дверь родного дома. Обращенные к брату эпитеты стали громогласными и окончательно нецензурными.
Тишина. Неужели он разогнал всю прислугу и сам себе готовит и убирает? Да, на Рина это похоже. Уверившись, что домой сегодня не попаду, решила звонить Тинки-Винки. То была крайняя мера — видеть бывшую школьную подругу не хотелось (за все время учебы я послала ей не более трех писем, и от нее получила столько же). Нарочито долго копалась в сумке в поисках записной книжки, медленно ее перелистывала, еще медленней принялась набивать номер. И тут у наших дверей затормозила тачка. Новенький "вольво" выпустил из своих недр Рина.
Я приготовилась высказать брату всё, что думаю о его поведении в целом и отношении ко мне в частности, не стесняясь в выражениях, но он был не один. Ругаться при посторонних не умею, пасую. Тем более при шикарной блондинке, перед которой он услужливо распахнул дверцу. Девица была чудо как хороша: холеная куколка в пушистом нежно-голубом свитерке, заменяющем заодно юбку. Брат кивнул сидевшему за рулем красивому молодому человеку с томным выражением лица, и элегантная тачка уехала.
— О, Рэна! — Только тут он заметил мое присутствие. — А ты что здесь делаешь?
— Как это — что?!
— Ты же завтра должна прилететь.
— Сегодня, — я процедила это слово со скорбной иронией, чтобы он прочувствовал всю темную глубину своего поступка.
— Двенадцатого июля, аэропорт Шереметьево. Так? Двенадцатое будет завтра.
— Двенадцатое сегодня!!!
Рин задумался на секунду, а затем весело хлопнул себя по лбу. Так звонко, что блондинка удивленно обернулась.
— Видимо, ты права. Но и я по-своему прав! Для меня день заканчивается, когда я ложусь спать. А следующий начинается, соответственно, когда просыпаюсь. А так как сегодня я еще не ложился, то для меня новый день — то бишь двенадцатое, не наступил.
— C таким режимом ты должен порядочно отстать от общепринятого календаря.
— Ладно, Рэна, не куксись! Рад тебя видеть.
— В самом деле? Что-то не верится.
— А кто это? — пропела блондинка, переминаясь с ноги на ногу в босоножках на высоченной платформе.
В ленивом голосе не было ни ревности, ни раздражения, лишь налет скуки, да легкое чувство превосходства. При более внимательном рассмотрении девица оказалась не столько красивой, сколько эффектной и стильной. Очень тонкая талия и хрупкие лодыжки, мальчишеские угловатые плечи. В лице что-то птичье — маленький изогнутый вниз носик, круглые глаза с выражением рассеянным и недоверчивым. Красивые и необычные глаза, но совсем неглубокие: дно близко.
— Сестренка. Я ее шесть лет не видел. Но может, хватит топтаться на пороге?
Он подтолкнул нас к двери. При этом демонстративно не заметил моих сумок, и мне пришлось подхватить их самой. Рин не стал возиться с замком, лишь легонько погладил дверь, и она послушно открылась. Мне пришлось прикусить губу, чтобы не завопить от возмущения: я ведь и дергала, и толкала в надеже на забывчивость брата или плохо защелкнувшийся замок, но она, поганка этакая, хоть бы чуть подалась — нет, стояла намертво, как влитая.
Почувствовав исходящую от меня волну, Рин обернулся и подмигнул.
— Для меня здесь всегда открыто!
Я проглотила гневный выплеск. "О да, для него здесь всегда открыто, я же должна торчать целый час на пороге собственного дома!!!"
Рин двигался быстро и целенаправленно. А я тормозила, глазея по сторонам и не узнавая место, где родилась и провела детство.
— Закрой рот и не пялься! Я тебе потом экскурсию по дому проведу, будет весьма познавательно.
— А сейчас мы куда?
— В студию. Хочу дорисовать одну картинку, Анжелка позирует. И ради твоего приезда планы ломать не собираюсь. Мы еще успеем поговорить! О своей скучной английской жизни ты расскажешь за полчаса, а я о своей, яркой и насыщенной, даже рассказывать не стану — слишком много времени это займет.
"Хамит, как всегда. Кажется, мой братик не сильно изменился за эти годы!" Мысль была радостной, несмотря на укол обиды: замечательно, что он не стал другим — взрослым, скучным и отутюженным, вроде своей детской тени, вылизанного ангелочка по имени Танир.
Студией оказалась просторная комната на третьем этаже, прежде бывшая гостевой. Окно теперь занимало всю стену и часть потолка. Никакой мебели, не считая мольберта. Пол устилал малиновый ковер, круглый, как мандала. В центре узора сплелись в смертельном танце тигр и снежный барс. Картин не было, за исключением недоконченной. Когда я направилась в ее сторону, чтобы рассмотреть шедевр, брат осадил меня:
— Не подходи! Закончу — посмотришь, а пока нельзя. Спугнешь.
