Даже в детстве я не видела брата таким счастливым. Глаза его сияли, морщины разгладились. Рин спрыгнул с крыльца и двинулся к волкам, а они потянулись к нему. Звери окружили брата пушистой свитой, продолжая свое хоровое пение.
— Хватит трястись! Иди сюда! Они тебя не тронут.
Я отрицательно помотала головой. Рин уже отошел далеко, и нельзя было рассмотреть выражения лица, но я прекрасно его угадывала. Сейчас он, должно быть, скривился презрительно.
— Эх, ты! Да даже если б и тронули — не самый плохой конец, не находишь? Всяко лучше, чем спиться или загнить от рака прямой кишки.
Меня рвали на части противоречивые чувства. Очень хотелось вернуться в избу, под защиту толстых бревен, и задвинуть крепкий засов. Накрыться с головой одеялом и зажать уши — чтобы не слышать пронзительных песнопений во славу луны. А завтра чуть свет рвануть через поле, разбудить мерзнущую без меня голубую малышку и — домой. К родному холодильнику, теплому пледу и толстой смешной Анжелине. И забыть, забыть о возвращении брата — как о привидевшемся в гриппозном бреду. Но маленькая девочка, продолжавшая обитать где-то в глубине, топала ногами и истошно вопила: "Давай, давай, не трусь! А вдруг это твоя последняя возможность ухватить кусочек чуда?!.."
Зарывшись даже в сотню одеял, разве смогу я спрятаться от его презрительного взгляда? Я шагнула с крыльца, бывшего для меня островком мнимой безопасности. Очень хотелось зажмуриться, но я осадила себя: не хватало еще наступать на хвосты и лапы. Шаг, еще шаг… "Ой, мамочки, если выберусь отсюда живой и не покусанной, обязательно свожу детей в зоопарк: пусть полюбуются на зверюг. Пусть посмотрят на этих, с которыми их мама… ох!" Я все-таки ткнулась коленями в пушистое тело, преградившее путь. Тело признаков агрессивности не проявило, лишь оглядело мельком и посторонилось, давая дорогу.
Так я двигалась, глядя строго вперед, периодически натыкаясь на мягкие бока и спины и очень стараясь не наступать на хвосты, беспечно распростертые на снегу (хвост — это святое!). Волки неспешно расступались, пропуская меня, и снова смыкали свои ряды. Когда я, наконец, ввалилась в свободное пространство возле Рина, мне было жарко.
— Молодец! — Брат обхватил меня, помогая устоять на подгибающихся ногах. — Думал, честно сказать, что уйдешь в дом. Знаешь, почему еще я не хотел видеть тебя, когда вернулся? Опасался, что встречу совсем другую сестру, чем помнил: осторожную, скучную и погасшую.
— Опасался? Не верю. Ты всегда все знаешь наперед и не дорожишь никем.
— Ты права. Но знаешь, как скучно знать все наперед? Иногда хочется притвориться перед самим собой наивным и несведущим. — Рин присел, а затем повалился на спину и раскинул руки. Ближайшая пара волков поспешно посторонилась. — Ложись! Небо плещется, когда поют волки. Посмотри, как красиво!
Я покорно улеглась на снег, утоптанный множеством лап. Пахло шерстью и псиной. Страх куда-то отодвинулся, хоть и не исчез совсем. Прямо над моим лбом нависала задранная вверх морда, темная, словно вырезанная из лунно-звездного полотна, изъятая из мироздания. Я смотрела на плещущее вокруг нее небо.
— Они приходят сами, — повторил Рин. — Я их не зову. Они приходят, чтобы меня оплакать.
Голос был непривычно тих и печален.
— С каких пор ты стал таким пессимистом?
— Я всегда был таким. Ты просто успела забыть.
— Я не забыла. Я все время помнила о тебе.
— Не обо мне — о тех вещах, что происходили с тобой, благодаря мне. Признайся, уже через пару месяцев после выбранной тобой обывательской серенькой жизни тебя стало от нее тошнить?
— Не угадал. Через пару лет. До этого я наслаждалась и отдыхала от твоих выкрутасов.
— Ну и дура.
Рин замолчал. Затем распахнул рот, разорвав им лицо на две неравные части, и завыл. Громче и пронзительнее, чем волки. Те, бедные, даже шарахнулись. А потом сгрудились возле него теснее и завыли уже не просто так, а подстраиваясь под его вой. Ей богу, получилась мелодия, в которой брат солировал, а они выступали хором. Сердце приклеилось к позвоночнику, дышать стало трудно — от жути и тоски. И нечеловеческой красоты этой музыки.
— Прекрати! — Я толкнула его в бок. — Пожалуйста. Иначе я сойду с ума, по-настоящему.
Рин не слышал. Голова его запрокинулась, тело выгнулось дугой и, казалось, превратилось в струну, в звук. Волки обступили его — и меня — совсем плотно. Я уже не видела ни неба, ни луны, но только распахнутые пасти и вибрирующие от напряжения лапы.
Жуткий концерт был прерван приступом кашля. Звери обеспокоенно заскулили, а затем, словно услышав беззвучный приказ, разбежались в разные стороны.
Поле опустело. Сразу стало просторно и холодно. А Рин все кашлял, перевернувшись на бок, сотрясаясь и дергаясь. Наконец, смолк, но долго еще тяжело дышал, вытирая рукавом полушубка губы и подбородок.
— Ты так страшно кашляешь… Что с тобой?
— Мои легкие похожи на решето. Но здесь я кашляю редко — это остаточное, от того, что надышался твоим мегаполисом. И умру я не от этого, не волнуйся.
— Я догадываюсь: решил убить себя сам.
— Я этого не говорил.
