Потап минуты считал до своего восемнадцатого дня рождения. Но три года еще… сам он ни землю не поднял бы, ни дом бы не удержал, все бы поплыло, развалилось…
А тут…
Страшно, конечно! Кому ж не страшно!
Когда его с торой послали, он вообще едва порты не намочил. Слышал, что дядька рассказывал. Троих положила, глазом не моргнув… баба такой быть не должна.
А потом страх как-то сам собой и прошел.
Когда Яна начала расспрашивать о семье.
Когда рассказала, что ищет сына.
Когда дала ему револьвер и показала, как правильно целиться… Потап не был снайп… спейп… сразу он не попал. Но тора сказала, что у него хороший глаз.
Хороший!
А сейчас ей разузнать кое-чего понадобилось…
Отказать? Да Потапу и в голову такое не приходило! Наоборот… у него была идея, которая с каждым днем ему все больше нравилась.
Где лучше расти? В дядькиной семье, где кажный норовит куском попрекнуть? А дом, надел… так тут еще надвое сказано. Проживет ли он эти три года? Так-то…
Хорошо, растет он медленно, одежда пока по размеру, да и обувка. Но работой его завалили, кормят впроголодь, а тетка может и сковородник схватить…
А еще в доме Потапа поселился дядькин младший сын с женой. И уходить им вовсе не хотелось. Потап слышал, как тетка это со снохой обсуждала. Та плакалась, мол все хорошо, да не наше, свое бы наживать, а тетка успокаивала.
Мол, твое будет…
Три года это срок, может всякое случиться. Ты обживайся, дальше видно будет.
А что случиться может?
А вот то самое…
Так что в деревню Потап шел не с добрыми мыслями. Тяжко сироте на свете. Хоть и родня, а хуже зверья бывает…
Придремать Яна не успела.
- Тора Яна, у меня новости.
Потап был аж весь наскипидаренный. Яна посмотрела скептически.
- Что скажешь?
- Тора Яна, тут дело такое… троих положили в поместье. Самого тора, его жену и дочь. Иван, Надежда, Ирина, - перечислила Яна.
- Да. А говорят, мальчонка там у них был – так его-то и не оказалось.
Яна почувствовала, как на миг закружилась голова, ватными стали ноги…
Гошка, ты жив!!! Я найду тебя, сынок! Обязательно найду!!!
- А где он мог оказаться? Неизвестно? Ничего?
- Я с бабкой Лукерьей поболтал чуток, помогал ей ведра тащить от колодца. Она кормилицей была у Ирины Иванны…
- И?
- Говорит, если кто и может знать, так это лесник местный. Савватей.
- Почему?
- Бабка мялась… я так понял, что тайна…
- То есть все в курсе, но вслух не говорят?
Потап почесал нос, соображая, и кивнул.
- Вроде как так. Говорят, у него шашни с торой Надеждой были.
- Ага… давно?
- Давно. Но доверяла она ему сильно. И помогала крепко.
Яна задумалась.
- А где живет сей лесник?
- Дом-то я знаю. Да только лесника там нет.
- Почему?
Яна почувствовала знакомое ощущение. Отец говорил так – встала на след… вот, она встала… НУ!!!
- Говорят, пропал он!
- Когда?
- Аккурат того дня, как поместье спалили. Кто говорит – убили его, кто – с бляжьей девкой сбежал…
- Какой!
- Ну… блудной!
- А… - поняла Яна. – Как девку звать?
- Аксинья, навроде. Тора?
Яна в раздумьях вертела в пальцах острый нож…
- Надо подумать. Больше никто в деревне не пропадал?
- Нет, тора. Только лесник и ента… Аксинья…
- она одна жила?
- Нет, тора. У нее мать есть…
Яна кивнула.
- Дом покажешь?
- Покажу. Я все разведал… пойдем, тора?
- Нет.
Мальчишка посмотрел удивленными глазами.
- Тора?
- Ночью тот дом найдешь?
- Найду… тора, только там собака.
Яна махнула рукой.
- Разберемся…
Собака действительно не залаяла.
Евдокия мирно спала, когда к ее виску прижалось холодное дуло револьвера.
- Пискнешь – пристрелю.
- А… - задохнулась баба.
- Не бойся. Ты мне не нужна, мне надо знать, куда отправилась твоя дочь…
Каким-то шестым чувством, которое чудесно пробуждается под угрозой гибели, Евдокия поняла – лучше не врать. Ну и не стала.
- Савватей ее в город увез.
- Зачем?
- Внук у него. Сказал – родные умерши, пригляд надобен…
- И никого лучше деревенской проститутки не нашлось?
За дочь Евдокия обиделась, револьвер там, али что…
- Что б ты понимал…
- А ты объясни? – шепнула темнота. – Так, чтоб мне понятно было.
- Кто ж из баб так лесничиху-то обидит? А Ксюха, считай, отрезанный ломоть, соли, не соли, горьше не будет. Уже наплакалась… на то и Марфа не обидится. Она хоть баба крепкая, а не дура…
Яна поняла. Кивнула, забыв, что ее в темноте не видят. Деревня же!
Все связаны, где родством, где выгодой, где еще какими отношениями. И помочь Савватею с его внуком невесть от какой бабы – значит, сильно оскорбить его жену. И детей, естественно…
Кому ж охота нарываться? Кому надо свою семью подставлять? Ведь обидится лесничиха наверняка, а деревенская обида, равно как и деревенская память – крепкие. Спустя пятьдесят лет тебе пакость припомнят! Внукам твоим потычут!
Правнукам достанется нахлебаться!
А вот деревенская потаскуха семью не подставит – куда ж еще? И так ясно, что мать от нее горючими слезами плачет…
- Куда поедут – не сказали?
- Не знаю я. Савва говорил, Синедольск. А там уж…
- Адрес не называл?
- Нет. Может, и жена его не знает, не стал бы он такое говорить…
- А кому мог бы сказать?
- Не знаю я… Творец ведает, не знаю!
- Внук при нем был?
- Да…
- Видела ты его?
- Да.
- Опиши?
