Жаркая и унылая тюрьма находилась в самом пекле. Ее уродливые камни едва виднелись в узкой полосе буйной тропической растительности, отделяющей берег белого песка от лесистых склонов и изрезанных вершин гор, которые, казалось, готовы были скатиться в море.
Пальмы слабо свисали под солнцем. Сидя на ветках апельсиновых деревьев, кричали попугаи.
Совсем близко он слышал женский смех. Приговоренный к заключению в камере «тренто и уно» смотрел сквозь решетчатую дверь…
По отношению к лицам, лишенным всего, практический ум латиноамериканцев, по крайней мере, в одном пункте демонстрировал здравый смысл. В их тюрьмах не было проблемы секса. Существовал день «любви», и жены и подруги заключенных собирались во дворе тюрьмы. Официально — раз в неделю, а на самом деле так часто, как позволяли средства заключенных, чтобы подкупить сторожа или капитана. Заключенные имели возможность наедине в течение часа принимать в своих камерах жен или любовниц, а те, кто успел завести интрижки с «мучача», могли прибегнуть к услугам городских профессионалок.
Бишоп побренчал монетами в кармане. К несчастью для него, даже в таком углу, как Коралио, любая «мучача» расценивала удовольствие, доставляемое ее прелестями, дороже, чем три монеты по 10 североамериканских центов.
Он вернулся на свою койку и прислонился спиной к сырой каменной стене. У него оставалась только одна сигарета. Он осторожно достал ее, потом поднял глаза, услышав, как повернулся ключ в двери его камеры. Тяжелая дверь отворилась.
У молодой особы, которую сопровождал сторож, было маленькое овальное бледное лицо, которое оживлялось лишь ярко-красными намазанными губами. Ее дешевая белая блузка и черная юбка не оставляли ни малейшего сомнения в цели ее прихода. Бишоп встал.
— Я очень огорчен, — сказал он, — но…
Девушка испустила крик радости и обняла заключенного.
— Кередо мио! Мой любимый!
Бишоп стал настаивать:
— Мне кажется, что вы не поняли…
Молодая девушка снова поцеловала его бородатое лицо и стала ласкаться с радостью и восторгом. Потом она повернулась к двери и сунула в руку сторожа сложенный билет.
— Доставьте мне это удовольствие.
— Не могу отказаться, — сказал толстый сторож, добродушно улыбаясь. Он сунул билет в карман своей блузы и прибавил: — Большое спасибо, синьорита.
Потом он бросил Бишопу обычную непристойную фразу и вышел, заперев за собой дверь на ключ.
Бишоп снова сел на свою кровать и закурил. Он совершенно напрасно рылся в своей памяти: эту женщину он не знал.
— Вы должны были дать мне поговорить, — сказал он. — Глубоко сожалею, но я не могу оплатить ваше общество, чудесная сеньорита.
Молодая незнакомка стояла, прислонившись спиной к двери. Теперь, когда они остались одни, она совершенно переменилась. У нее не было вида смущенной или стесняющейся, но, во всяком случае, она, несомненно, была новичком в профессии, которая привела ее сюда.
— Я говорю и понимаю по-английски, — сказала она. — И так как сторожа не понимают никакого языка, кроме испанского, то лучше, если мы будем говорить по-английски.
Бишоп любовался ее волосами. Они были черными, очень длинными и завязанными сзади на манер конского хвоста.
— Позвольте прежде всего сказать вам, — произнесла она, — что дело идет не о том, о чем вы думаете. Мне нужно поговорить с вами по крайне важному вопросу, и я не нашла лучшей возможности для этого, как прийти сюда, не возбуждая ни в ком подозрения.
Бишоп подумал, не издевается ли она над ним… Человека, которого завтра должны расстрелять, ничего не могло интересовать, кроме двух вещей: помилования или отсрочки казни.
— Продолжайте.
Молодая женщина отошла от двери и сделала несколько шагов по камере.
— Вы действительно Джим Бишоп?
— Да.
Она продолжала думать, потом заговорила, путая испанские слова с английскими.
— Норда американо авиатор, который убил сеньор колонел Пердо Франциско? Во время игры в карты? — Она подошла ближе. — Ваш консул ничего не сделал для вас…
Это было скорее утверждение, а не вопрос. Бишоп смял пустую пачку и бросил в угол камеры. Он никогда и не рассчитывал на визит Элстона. Вместо того, чтобы заниматься дипломатией, ему бы лучше быть в рядах Армии Спасения! Бишоп затянулся своим окурком.
— Да-а, это правда! Какая скотина! Он дал мне две пачки «Кэмел» и брошюру религиозного содержания! Департамент Соединенных Штатов, сказал он мне, очень сожалеет, но не считает возможным вмешиваться в юриспруденцию дружественной нам страны.
Молодая незнакомка подошла вплотную к койке заключенного. В ней было что-то отличающее ее от обычных посетительниц тюрьмы. Бишоп сразу понял это. Она не была надушена, ее молодое тело, облеченное в черную юбку, казалось таким чистым и нетронутым.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Вы можете называть меня Кончита.
Послышался шум сабли, волочившейся по каменным плитам пола коридора. Это был толстый тюремщик, который, следуя своим низменным инстинктам, ходил мимо камер и заглядывал в решетчатые двери на происходившие там свидания.
