Тем самым организаторы и участники подобного шабаша поставили себя выше общества, которое, увы, вырастило и воспитало именно такими, какие они есть, но и государства. Тогда, что уж говорить о какой-то толерантности. У нас её у многих наших граждан не существует. Из неуважения к личности другого человека, вырастает и нетерпимость к его взглядам, традициям обычаям, выражающаяся пока в замаскированном раздражении и пренебрежении к «чужакам». Никакой политической подоплёки, потому что в России вот уже 25 лет вообще нет никакой идеологии. Вседозволенность везде и всюду. Ввести её в рамки приличия, можно лишь наличием объединяющей идеи, которую бы разделяло подавляющее большинство населения страны. В предисловии к этому сборнику я совсем не случайно коснулся этой проблемы.
Мы уже предпринимали попытки в этом направлении. Ваучеризация начала 90-х хотела превратить всех нас поголовно в частных собственников, с вытекающими отсюда моральными последствиями. Итог, кто был ничем, тот ни с чем и остался. Американская мечта о создании людей-потребителей, так и осталась мечтой наших ранних постперестроечных демократов. Сближение церкви и государства на базе христианских ценностей так и не сделала нас поголовно верующими. Сегодня, когда мы, наконец-то, более чётко определились с нашей политической системой, допускающей при наличии правящей партии широту взглядов, не всегда совпадающих с генеральной линией партии, как бы сказали в советское время, руководство страны начало делать следующие шаги в оформлении ведущей национальной идеи, без которой сплочение общества и искоренение нетерпимости к мнению других, как пережитка советского прошлого, не возможно. События 2014—2015 годов на постсоветском пространстве резко повысили уровень патриотических настроений в обществе. Мы опять начинаем чувствовать себя не какими-то ущербными жителями одной четвёртой части планеты, а теми, кто мы есть — россиянами — гражданами великой державы с многовековой историей.
Пора, наконец — окончательно разобраться и с Великим Октябрём. Вернув народу историческую память, мы не можем вычеркнуть из неё чёрные и белые страницы революционных событий первой половины ХХ века. Мы должны сделать так, чтобы народ помнил и чтил всех защитников Отечества с обеих противоборствовавших тогда сторон. Мы должны дать народу не просто ещё одну узаконенную государством памятную дату, а наполнить её истинным историческим смыслом. Пока же в этом плане у народа в головах до сих пор существует определённая путаница. Например, какое отношение имеет к событиям семнадцатого года дата 4 ноября? Она имеет право быть московским, но никак не общероссийским праздником. Что касается 7 ноября, то отмечают же французы свой День взятия Бастилии как национальный праздник и гордятся им. А мы почему-то стали вдруг стесняться своего прошлого. Подумать об этом до столетнего юбилея главного революционного события прошлого века время ещё есть. И завершу своё краткое послесловие той же самой последней строчкой в моём анализе 1990 года: а пока будем хранить надежду в наших сердцах…
Я долго размышлял, прежде чем начать писать эти первые строки: зачем и для кого? Но ответов так и не нашёл, надеясь лишь на то, что они всё-таки появятся в ходе написания этого небольшого эссе. Но, пожалуй, самое главное, что меня останавливало — пресловутое Я, с которого приходится начинать. Всю свою жизнь я старательно обходил это, преследующее каждого из нас от рождения до кончины, местоимение, видя в нём больше отрицательный, чем положительный смысл. Я — это образ жизни людей самоуверенных, к которым себя совсем не отношу. Я — это жизненная позиция скорее экстравертов, чем моя. Людей, смысл жизни которых направлен на собственное самоутверждение во внешних обстоятельствах, это превосходство личного «я» над общественным «мы». И это именно та позиция, которая, увы, преобладает в сегодняшних человеческих отношениях.
Я — интроверт. Безо всякой мистики — чистая психология. Вся моя жизнь, возможно только её нынешняя «версия», подкреплена многочисленными доказательствами бренного существования. Их более тщательный анализ, а, когда тебе уже за шестьдесят и сделать его вполне позволительно с минимальными допусками на незнание каких-то отдельных фактов или старческую забывчивость, привёл меня, в конце — концов, именно к тем мыслям, которые я и пытаюсь без излишнего сумбура изложить здесь.
