— Надо полагать, Декули в более тесных отношениях с властями, чем нам это кажется, — возразил г-н де Круазнуа.
— Сенклер приходит сюда, чтобы пробраться в Академию, — сказал Норбер. — Посмотрите, Круазнуа, как он кланяется барону Л.
— Уж лучше бы он просто стал на колени, — подхватил г-н де Люз.
— Дорогой мой Сорель, — сказал Норбер, — вы человек умный, но вы ещё так недавно покинули родные горы, — так вот, постарайтесь никогда не кланяться так, как это делает сей великий пиит. Никому, будь это хоть сам бог-отец.
— А! Вот и человек непревзойдённого ума, господин барон Батон, — провозгласила м-ль де Ла-Моль, слегка подражая голосу лакея, который только что доложил о нём.
— Мне кажется, даже ваши люди смеются над ним. Надо же, такое имя — барон Батон! — промолвил г-н де Келюс.
— «Что такое имя?» — сказал он нам как-то на днях, — подхватила Матильда. — «Представьте себе, что вам в первый раз докладывают о герцоге Бульонском, просто люди ещё недостаточно привыкли к моему имени...»
Жюльен покинул своё место у дивана. Он ещё недостаточно воспринимал очаровательную тонкость лёгкой насмешки и полагал, что смеяться можно только умным шуткам. В болтовне этих молодых людей он видел лишь бесцеремонное поношение всего на свете, и это возмущало его. Его провинциальная, чуть ли не английская чопорность готова была заподозрить в этом даже зависть, в чём он, конечно, ошибался.
«Я видел, как граф Норбер испортил три черновика, пока сочинил письмо в двадцать строк своему полковому командиру, — говорил он себе. — И уж он, наверно, себя бы не помнил от счастья, если бы ему за всю его жизнь удалось написать хоть одну страничку так, как пишет господин Сенклер».
Не привлекая ничьего внимания благодаря своему незначительному положению, Жюльен переходил от одной группы к другой. Он издали следил за бароном Батоном, и ему хотелось послушать, что тот говорит. Этот человек столь прославленного ума имел весьма озабоченный вид и, как заметил Жюльен, успокоился только после того, как ему удалось придумать на ходу три или четыре забавные фразы. Жюльену показалось, что подобного рода ум нуждается в некотором просторе.
Барон был не из острословов; чтобы блеснуть, ему требовалось по крайней мере четыре фразы, по шести строк каждая.
Он обернулся и вспыхнул от удовольствия, услышав, что произнесли имя графа Шальве. Это был самый остроумный человек своего времени. Жюльен не раз встречал его имя в «Мемориале Святой Елены» и в исторических записках, продиктованных Наполеоном. Граф Шальве выражался кратко; его остроты были как молнии — точные, пронзительные, глубокие. Если он вёл какой-нибудь деловой разговор, вы сразу видели, что дело двигается вперёд. Он тотчас же приводил факты; слушать его было одно удовольствие. Что же касается политики, то в ней он был совершенно бесстыдным циником.
— Я, видите ли, человек независимый, — говорил граф Шальве господину с тремя звёздами, над которым он явно подсмеивался. — Почему от меня требуют, чтобы я сегодня думал то же самое, что я думал полтора месяца тому назад? Если бы это было так, моё мнение было бы моим тираном.
Четверо серьёзных молодых людей, которые стояли вокруг него, поморщились: эти господа не любят шуток. Граф заметил, что хватил через край. К счастью, он увидел честнейшего г-на Баллана, истинного Тартюфа честности. Граф заговорил с ним, их тотчас же обступили, — всем было ясно, что беднягу Баллана сейчас сотрут в порошок. С помощью своей высокой нравственности и нравоучительности и несмотря на свою невообразимо гадкую внешность, г-н Баллан после первых шагов в свете, трудно поддающихся описанию, женился на очень богатой особе, которая вскоре умерла; затем он женился на второй, такой же богатой особе, которую никто никогда не видел в обществе. Теперь со всем присущим ему смирением он наслаждался шестидесятитысячной рентой и обзавёлся собственными льстецами. Граф Шальве заговорил с ним обо всём этом безо всякого сострадания. Вскоре около них собралось уже человек тридцать. Все улыбались, даже серьёзные молодые люди — надежда века.
«И зачем он только ходит сюда, к господину де Ла-Молю, где он явно служит для всех посмешищем», — подумал Жюльен. И он подошёл к аббату Пирару спросить об этом.
Господин Баллан мигом улетучился.
— Прекрасно! — сказал Норбер. — Итак, один из отцовских шпионов уже исчез, и теперь остался только этот кривоногий Напье.
«Не в этом ли разгадка? — подумал Жюльен. — Но зачем в таком случае маркиз принимает господина Баллана?»
Суровый аббат Пирар хмурился в углу, слушая, как лакей называет имена гостей.
— Это сущий вертеп! — восклицал он подобно Базилио. — Сюда приходят только люди с запятнанной репутацией.
