И вот только тут, в ту минуту, когда весь её страх за детей окончательно рассеялся, г-жа де Реналь с изумлением заметила, что Жюльен необыкновенно красив. Его тонкие, почти женственные черты, его смущённый вид не казались смешными этой женщине, которая и сама отличалась крайней застенчивостью; напротив, мужественный вид, который обычно считают необходимым качеством мужской красоты, только испугал бы её.
— Сколько вам лет, сударь? — спросила она Жюльена.
— Скоро будет девятнадцать.
— Моему старшему одиннадцать, — продолжала г-жа де Реналь, теперь уже совершенно успокоившись. — Он вам почти товарищ будет, вы его всегда сможете уговорить. Раз как-то отец вздумал прибить его — ребёнок потом был болен целую неделю, а отец его только чуть-чуть ударил.
«А я? — подумал Жюльен. — Какая разница! Вчера ещё отец отколотил меня. Какие они счастливые, эти богачи!»
Госпожа де Реналь уже старалась угадать малейшие оттенки того, что происходило в душе юного гувернёра, и это мелькнувшее на его лице выражение грусти она сочла за робость. Ей захотелось подбодрить его.
— Как вас зовут, сударь? — спросила она таким подкупающим тоном и с такой приветливостью, что Жюльен весь невольно проникся её очарованием, даже не отдавая себе в этом отчёта.
— Меня зовут Жюльен Сорель, сударыня; мне страшно потому, что я первый раз в жизни вступаю в чужой дом; я нуждаюсь в вашем покровительстве и ещё, чтобы вы прощали мне очень многое на первых порах. Я никогда не ходил в школу, я был слишком беден для этого; и я ни с кем никогда не говорил, исключая моего родственника, полкового лекаря, кавалера ордена Почётного легиона, и нашего кюре, господина Шелана. Он скажет вам всю правду обо мне. Мои братья вечно колотили меня; не верьте им, если они будут вам на меня наговаривать; простите меня, если я в чём ошибусь; никакого дурного умысла у меня быть не может.
Жюльен мало-помалу преодолевал своё смущение, произнося эту длинную речь; он, не отрываясь, смотрел на г-жу де Реналь. Таково действие истинного обаяния, когда оно является природным даром, а в особенности когда существо, обладающее этим даром, не подозревает о нём. Жюльен, считавший себя знатоком по части женской красоты, готов был поклясться сейчас, что ей никак не больше двадцати лет. И вдруг ему пришла в голову дерзкая мысль — поцеловать у неё руку. Он тут же испугался этой мысли, но в следующее же мгновение сказал себе: «Это будет трусость с моей стороны, если я не совершу того, что может принести мне пользу и сбить немножко презрительное высокомерие, с каким, должно быть, относится эта прекрасная дама к бедному мастеровому, только что оставившему пилу». Быть может, Жюльен расхрабрился ещё и потому, что ему пришло на память выражение «хорошенький мальчик», которое он вот уже полгода слышал по воскресеньям от молодых девиц. Между тем, пока он боролся так сам с собой, г-жа де Реналь старалась объяснить ему в нескольких словах, каким образом ему следует держать себя на первых порах с детьми. Усилие, к которому принуждал себя Жюльен, заставило его опять сильно побледнеть; он сказал каким-то неестественным тоном:
— Сударыня, я никогда не буду бить ваших детей, клянусь вам перед богом.
И, произнося эти слова, он осмелился взять руку г-жи де Реналь и поднёс её к губам. Её очень удивил этот жест, и только потом уж, подумав, она возмутилась. Было очень жарко, и её обнажённая рука, прикрытая только шалью, открылась чуть ли не до плеча, когда Жюльен поднёс её к своим губам. Через несколько секунд г-жа де Реналь уже стала упрекать себя за то, что не возмутилась сразу.
Господин де Реналь, услышав голоса в передней, вышел из своего кабинета и обратился к Жюльену с тем величественным и отеческим видом, с каким он совершал бракосочетания в мэрии.
— Мне необходимо поговорить с вами, прежде чем вас увидят дети, — сказал он.
Он провёл Жюльена в комнату и удержал жену, которая хотела оставить их вдвоём. Затворив дверь, г-н де Реналь важно уселся.
— Господин кюре говорил мне, что вы добропорядочный юноша. Вас здесь все будут уважать, и если я буду вами доволен, я помогу вам в будущем прилично устроиться. Желательно, чтобы вы отныне не виделись больше ни с вашими родными, ни с друзьями, ибо их манеры не подходят для моих детей. Вот вам тридцать шесть франков за первый месяц, но вы мне дадите слово, что из этих денег ваш отец не получит ни одного су.
Господин де Реналь не мог простить старику, что тот сумел перехитрить его в этом деле.
— Теперь, сударь, — я уже всем приказал называть вас «сударь», и вы сами увидите, какое это преимущество — попасть в дом к порядочным людям, — так вот, теперь, сударь, неудобно, чтобы дети увидели вас в куртке. Кто-нибудь из прислуги видел его? — спросил г-н де Реналь, обращаясь к жене.
— Нет, мой друг, — отвечала она с видом глубокой задумчивости.
— Тем лучше. Наденьте-ка вот это, — сказал он удивлённому юноше, протягивая ему собственный сюртук. — Мы сейчас пойдём с вами к суконщику, господину Дюрану.
