В минуты просветления, когда маркиз словно осваивался со своим несчастьем, он обращался к Жюльену с довольно разумными упрёками.
— Надо было бежать, сударь... — говорил он ему. — Ваш долг был исчезнуть отсюда... Вы вели себя, как самый последний негодяй...
Тут Жюльен подошёл к столу и написал:
— Прошу господина маркиза пробежать эти строки... Убейте меня, — сказал Жюльен, — или прикажите вашему камердинеру убить меня. Сейчас час ночи, я буду ходить там по саду, у дальней стены.
— Убирайтесь вон! К чёрту! — крикнул ему вслед маркиз.
«Понимаю, — подумал Жюльен, — он ничего не имел бы против, если бы я избавил его лакея от необходимости прикончить меня... Нет, пусть убьёт, пожалуйста, это удовлетворение, которое я ему предлагаю... Но я-то, чёрт возьми, я люблю жизнь... Я должен жить для моего сына».
Эта мысль, которая впервые с такой ясностью представилась его воображению, поглотила его всего целиком, после того как он в течение нескольких минут бродил по саду, охваченный острым чувством грозившей ему опасности.
Эта столь новая для него забота сделала его осмотрительным. «Надо с кем-нибудь посоветоваться, как мне вести себя с этим неистовым человеком... Он сейчас просто лишился рассудка, он на всё способен. Фуке от меня слишком далеко, да и где ему понять, что делается в душе такого человека, как маркиз?
Граф Альтамира... А можно ли поручиться, что он будет молчать об этом до могилы? Надо подумать о том, чтобы моя попытка посоветоваться с кем-то не привела к каким-нибудь последствиям и не осложнила ещё больше моего положения. Увы! У меня, кажется, никого не остаётся, кроме мрачного аббата Пирара... Но при этой его янсенистской узости взглядов... Какой-нибудь пройдоха-иезуит, который знает свет, мог бы мне быть гораздо полезней... Пирар, да он способен прибить меня, едва только я заикнусь о моём преступлении!»
Дух Тартюфа явился Жюльену на помощь. «Вот что! Пойду к нему на исповедь!» На этом решении, после двухчасовой прогулки по саду, он и остановился. Он уже больше не думал о том, что его вот-вот настигнет ружейная пуля; его непреодолимо клонило ко сну.
На другой день спозаранку Жюльен уже был за много лье от Парижа и стучался у двери сурового янсениста. К своему великому удивлению, он обнаружил, что исповедь его отнюдь не оказалась такой уж неожиданностью для аббата.
«Пожалуй, мне следует винить самого себя», — говорил себе аббат, и видно было, что он не столько рассержен, сколько озабочен.
— Я почти догадывался об этой любовной истории. Но из расположения к вам, несчастный юноша, я не захотел намекнуть об этом отцу...
— Но что он, по-вашему, сделает? — нетерпеливо спросил Жюльен.
В эту минуту он чувствовал привязанность к аббату, и резкое объяснение с ним было бы для него чрезвычайно тягостно.
— Мне представляется, что у него есть три возможности, — продолжал Жюльен. — Во-первых, господин де Ла-Моль может меня прикончить. — И он рассказал аббату про предсмертную записку самоубийцы, которую он оставил маркизу. — Во-вторых, он может поручить это дело графу Норберу, и тот вызовет меня на дуэль.
— И вы примете такой вызов? — в негодовании вскричал аббат, вскакивая с места.
— Вы не даёте мне договорить. Разумеется, я бы никогда не стал стрелять в сына моего благодетеля.
В-третьих, он может удалить меня отсюда. Если он скажет мне: поезжайте в Эдинбург или в Нью-Йорк, я послушаюсь. В таком случае положение мадемуазель де Ла-Моль можно будет скрыть, но я ни за что не допущу, чтобы они умертвили моего сына.
— Не сомневайтесь, это первое, что придёт в голову этому развращённому человеку...
Между тем Матильда в Париже сходила с ума от отчаяния. Она виделась с отцом около семи часов утра. Он показал ей записку Жюльена, и с тех пор она себе места не находила; её преследовала ужасная мысль: не решил ли Жюльен, что для него самое благородное — покончить с собой? «И даже не сказав мне», — говорила она себе с горестным возмущением.
— Если он умрёт, я умру тоже, — говорила она отцу. — И это вы будете виновны в его смерти... Быть может, вы будете даже очень довольны этим... но я клянусь всем святым, что я тут же надену траур и объявлю всем, что я
Любовь её доходила до помешательства. Теперь уже сам маркиз растерялся.
Он начинал смотреть на совершившееся более трезво. За завтраком Матильда не показалась. Маркиз почувствовал громадное облегчение, а главное, он был польщён тем, что она, как выяснилось, ни словом не обмолвилась обо всём этом матери.
