В один прекрасный день он пришёл к Жюльену и заявил ему, что, если он не хочет впасть в смертный грех самоубийства, он должен попытаться сделать всё, что только можно, чтобы получить помилование. А поскольку духовенство пользуется большим влиянием в министерстве юстиции в Париже, ему представляется сейчас весьма лёгкий способ: торжественно обратиться в лоно церкви, и так, чтобы это приобрело широкую огласку.
— Широкую огласку! — повторил Жюльен. — Вот как? Значит, и вы тоже, отец мой, пытаетесь разыграть комедию наподобие миссионера!
— Ваш возраст, — строго перебил его янсенист, — привлекательная внешность, коей наделило вас провидение, причины, побудившие вас к преступлению и поныне остающиеся загадкой, героические попытки мадемуазель де Ла-Моль, предпринятые в вашу пользу, — словом, всё, вплоть до удивительной дружбы, которую выказывает вам сама ваша жертва, — всё это сделало вас героем в глазах молодых женщин Безансона. Они для вас забыли решительно всё, даже политику...
Ваше обращение найдёт отклик в их сердцах и оставит в них глубокий след. Вы можете принести великую пользу делу религии, так неужели же я стану колебаться из-за какого-то ничтожного соображения, что и иезуиты в подобном случае поступили бы совершенно так же? Вот так-то и получается, что даже и в этом случае, ускользнувшем от их ненасытной алчности, они всё же оказываются для нас помехой! Да не будет же этого! Слёзы, вызванные вашим обращением, уничтожат пагубное действие десяти изданий сочинений Вольтера.
— А мне что же останется тогда, — холодно возразил Жюльен, — если я сам буду презирать себя? Я был честолюбив и вовсе не собираюсь каяться в этом; я тогда поступал так, как этого требует наше время. А теперь я живу изо дня в день. Но я заранее знаю, что почувствовал бы себя несчастнейшим существом, если бы решился на какую-нибудь подлость...
Второе происшествие, которое ещё больше расстроило Жюльена, было связано с г-жой де Реналь. Уж не знаю, кто именно, верно, какая-то коварная приятельница, сумела убедить эту наивную и робкую душу, что её долг — поехать в Сен-Клу и броситься к ногам короля Карла X.
Она уже один раз принесла себя в жертву, решившись на разлуку с Жюльеном, и после того, чего ей это стоило, неприятность выставить себя напоказ всему свету, то, что раньше было для неё хуже всякой смерти, теперь казалось ей сущим пустяком.
— Я пойду к королю и открыто заявлю, что ты мой любовник: жизнь человека, да ещё такого человека, как Жюльен, должна стоять выше всяких соображений осторожности. Я скажу, что ты только из ревности покушался на мою жизнь. Мало ли было случаев, когда жизнь несчастных юношей при подобных обстоятельствах была спасена человечным заступничеством присяжных или короля?
— Я больше с тобой никогда не увижусь! Я скажу, чтобы тебя не пускали в тюрьму! — вскричал Жюльен. — И, конечно, на другой же день покончу с собой от отчаяния, если ты только не поклянёшься мне, что никогда не сделаешь такого шага, который превратит нас с тобой в посмешище для всего света. Отправиться в Париж! Ты это не сама придумала. Скажи мне, кто это, какая интриганка тебя надоумила?..
Будем наслаждаться счастьем, пока у нас ещё осталось немного дней этой краткой жизни. Спрячем нашу жизнь ото всех. Моё преступление слишком очевидно. Каких только нет связей у мадемуазель де Ла-Моль! Поверь мне, она делает всё, что только в силах человеческих. Здесь, в провинции, против меня все богачи, все солидные люди. Твоя выходка ещё более обозлит этих богатых, а главное, благонамеренных людишек, которым живётся так легко... Не надо давать пищи для смеха всем этим Малонам, Вально и тысяче других людей, получше их.
Жюльен был почти уже не в состоянии переносить тяжкий воздух каземата. На его счастье, в тот день, когда ему объявили, что он должен умереть, яркое солнце заливало всё кругом своим благодатным светом, и Жюльен чувствовал себя бодрым и мужественным. Выйти на свежий воздух было для него таким сладостным ощущением, какое испытывает мореплаватель, когда он после долгого плавания наконец ступает на сушу. «Ничего, всё идёт хорошо, — сказал он себе, — я не дрожу».
Никогда ещё голова эта не была настроена столь возвышенно, как в тот миг, когда ей предстояло пасть. Сладостные мгновения, пережитые некогда в вержийских лесах, теснясь, возникали в его воображении с неодолимой силой.
Всё совершилось очень просто, благопристойно и с его стороны без малейшей напыщенности.
За два дня он сказал Фуке:
— Какое у меня будет душевное состояние, за это я не могу поручиться; этот каземат до того отвратителен, здесь такая сырость, что меня временами бьёт лихорадка и я впадаю в какое-то беспамятство; но страха у меня нет. Этого они не дождутся — я не побледнею.
Он заранее уговорился, чтобы в этот последний день Фуке с утра увёз Матильду и г-жу де Реналь.
