Но его уговоры не достигали цели, он не понимал, что г-жа де Реналь вбила себе в голову, что для умилостивления господа бога, которого она прогневила, ей надо возненавидеть Жюльена или потерять сына. И оттого, что она не находила в себе сил возненавидеть своего любовника, она и была так несчастна.
— Оставьте меня, — сказала она однажды Жюльену. — Ради бога, умоляю вас, бегите из нашего дома: то, что вы здесь, со мной, убивает моего сына. Бог карает меня, — добавила она, понизив голос. — Гнев его справедлив, да будет его святая воля. Я совершила ужасный грех, и я жила, даже не чувствуя раскаяния. А ведь это первый знак того, что господь оставил меня, и теперь я должна быть наказана вдвойне.
Жюльен был глубоко потрясён. Он видел, что это не лицемерие, не громкие фразы. «Она в самом деле верит, что своей любовью ко мне она убивает сына, и вместе с тем бедняжка любит меня больше, чем сына. И — тут уж сомневаться невозможно — я вижу, как её убивают эти угрызения, — вот подлинно высокое чувство. Одного не понимаю только, как это я мог внушить ей такую любовь, я, такой бедняк, так плохо воспитанный, такой необразованный и зачастую даже такой грубиян в обращении».
Однажды ночью ребёнку стало совсем плохо. Около двух часов в комнату вошёл г-н де Реналь взглянуть на него. Мальчик, весь красный, метался в жару и не узнал отца. Внезапно г-жа де Реналь бросилась на колени перед мужем. Жюльен понял, что она способна сейчас всё сказать и погубить себя навек.
На счастье, её странное поведение только рассердило г-на де Реналя.
— Прощай, прощай! — бросил он, направляясь к двери.
— Нет! Выслушай меня! — вскричала она, стоя на коленях и пытаясь удержать его. — Ты должен узнать правду. Знай, это я убиваю моего сына. Я дала ему жизнь, и я же её отнимаю у него. Небо наказует меня! Я согрешила перед господом, я убийца! Я должна сама предать себя на позор, подвергнуться унижению: быть может, эта жертва умилостивит создателя.
Будь у г-на де Реналя хоть капля воображения, он понял бы всё.
— Романтические бредни! — воскликнул он, отстраняя жену, которая пыталась обхватить его колени. — Вот ещё романтические бредни! Завтра утром, Жюльен, вызовите доктора. — И он отправился к себе спать.
Госпожа де Реналь рухнула на пол, почти теряя сознание, но она судорожно отталкивала Жюльена, бросившегося ей на помощь.
«Вот он, грех прелюбодеяния! — подумал он. — Возможно ли, чтобы эти мошенники-попы были правы? Чтобы эти люди, сплошь погрязшие в грехах, знали, что такое, в сущности, грех?.. Просто непостижимо!»
Прошло минут двадцать после того, как г-н де Реналь ушёл из комнаты, и всё это время Жюльен видел перед собой женщину, которую он любил, всё в той же неподвижной позе, — уткнувшись головой в постельку ребёнка, она словно застыла в беспамятстве. «Вот женщина поистине совершенно исключительная, — думал он. — И вот она сейчас доведена до полного отчаяния только из-за того, что узнала меня.
Время идёт час за часом. А что я могу сделать для неё?.. Надо решиться. Здесь теперь уж дело не во мне. Что мне до людей и их пошлых кривляний? Но что же я могу сделать для неё? Бросить её?.. Но ведь она останется тогда одна-одинёшенька со своим ужасным горем. От этого её истукана-мужа больше вреда, чем пользы. Он её ещё как-нибудь заденет по своей грубости. Она с ума может сойти, в окошко выброситься!
Если я оставлю её, перестану её сторожить, она ему откроется во всём. И как за него поручиться? Вдруг он, невзирая на будущее наследство, поднимет грязный скандал. Да она способна — господи боже! — во всём этому негодяю, аббату Малону, признаться! Он и так под предлогом того, что здесь болен шестилетний ребёнок, не вылезает из их дома, и, разумеется, неспроста. Она в таком отчаянии, в таком страхе перед богом, что уже забыла, что он за человек, — сейчас он для неё только служитель божий».
— Уйди отсюда, — внезапно произнесла г-жа де Реналь, открывая глаза.
— Ах, тысячу раз я отдал бы жизнь мою, чтобы хоть узнать, как тебе можно помочь! — отвечал он. — Никогда я так не любил тебя, ангел мой, или, вернее, только сейчас начинаю я обожать тебя так, как должно. Что будет со мной вдали от тебя, да ещё когда я всё время буду думать, что ты из-за меня несчастна! Но что говорить о моих мучениях! Да, я уеду, уеду, любовь моя. Но ведь стоит мне только тебя покинуть, стоит мне только перестать оберегать тебя, непрестанно стоять меж тобой и твоим мужем, ты ему всё расскажешь — и тогда ты погибла. Ты подумай, ведь он тебя с позором выгонит из дома, и весь Верьер, весь Безансон только и будут болтать, что об этом скандале. Чего только на тебя не наплетут, никогда уж тебе после такого срама не подняться...
— Этого-то я и хочу! — вскричала она, вставая с колен. — Буду страдать, так мне и надо...
— Но ведь такой скандал ужасный и для него несчастье.
