— Уходите, сударь, уходите! — сказала она негодующим голосом. — Только бы она вас не увидала! Да как же ей не приходить в ужас при виде вас! Она была так счастлива, пока вас не знала! Ваше поведение гнусно! Уходите! Сейчас же уходите отсюда, если у вас есть хоть капля стыда!
Это было сказано таким повелительным тоном, а Жюльен так растерялся и был в эту минуту так слаб, что он отошёл. «Она всегда меня ненавидела», — подумал он о г-же Дервиль.
В ту же минуту гнусавое пение попов, шедших во главе процессии, раздалось в церкви: крёстный ход возвращался. Аббат Ша-Бернар несколько раз окликнул Жюльена; тот не слышал его; наконец он подошёл к нему и, взяв его за руку, вывел из-за колонны, куда Жюльен спрятался еле живой. Аббат хотел представить его епископу.
— Вам дурно, дитя моё, — сказал он, видя, что Жюльен весь побелел и почти не в состоянии двигаться. — Вы сегодня чересчур много трудились. — Он взял его под руку. — Идёмте, сядьте вот на эту скамеечку кропильщика позади меня, а я вас собой прикрою. — Они были теперь у самого входа в храм, сбоку от главных дверей. — Успокойтесь, у нас есть ещё впереди добрых двадцать минут, пока появится его высокопреосвященство. Постарайтесь оправиться, а когда он будет проходить, я вас приподниму — я ведь здоровый, сильный человек, хоть уж и немолод.
Но когда показался епископ, Жюльен так дрожал, что аббату Ша пришлось отказаться от мысли представить его.
— Вы особенно этим не огорчайтесь, — сказал он ему, — я ещё найду случай.
Вечером аббат велел отнести в часовню семинарии десять фунтов свечей, сэкономленных, как он говорил, стараниями Жюльена, — так проворно он их гасил. Это было мало похоже на правду. Бедный малый сам совершенно угас; он ни о чём больше думать не мог после того, как увидел г-жу де Реналь.
Он хорошо изучил свой век, хорошо изучил свой округ, и теперь он обеспечен.
Жюльен ещё не совсем пришёл в себя и продолжал пребывать в состоянии глубокой задумчивости после того случая в соборе, когда однажды утром суровый аббат Пирар позвал его к себе.
— Я только что получил письмо от господина аббата Ша-Бернара, где он всячески вас расхваливает. Могу сказать, что я более или менее доволен вашим поведением. Вы чрезвычайно неосторожны и опрометчивы, хотя это сразу и не заметно. И, однако, по сие время сердце у вас доброе и даже великодушное и разум высокий. В общем, я вижу в вас некую искру, коей не следует пренебрегать.
Пятнадцать лет трудился я здесь, а ныне мне придётся покинуть этот дом: преступление моё заключается в том, что я предоставлял семинаристов их свободной воле и не поощрял и не притеснял то тайное общество, о котором вы говорили мне на духу. Но раньше чем я уеду отсюда, мне хочется что-нибудь для вас сделать. Я бы позаботился о вас ещё два месяца тому назад, ибо вы это заслужили, если бы не донос по поводу найденного у вас адреса Аманды Бине. Я назначаю вас репетитором по Новому и Ветхому завету.
Жюльен, преисполненный благодарности, хотел было броситься на колени, дабы возблагодарить бога, но поддался более искреннему порыву. Он подошёл к аббату Пирару, взял его руку и поднёс её к губам.
— Это ещё что такое? — сердито закричал ректор, но глаза Жюльена говорили много больше, чем его жест.
Аббат Пирар глядел на него с изумлением, как смотрит человек, который давным-давно отвык встречать тонкие душевные движения. Этот долгий взгляд выдал ректора; голос его дрогнул.
— Да, да, дитя моё, я привязался к тебе. Господь видит, что это случилось помимо моей воли. Мой долг — быть справедливым и не питать ни к кому ни ненависти, ни любви. Тяжкая тебе предстоит жизнь. Я вижу в тебе нечто, что претит низким душам. Зависть и клевета всюду будут преследовать тебя. Куда бы ни забросило тебя провидение, товарищи твои всегда будут ненавидеть тебя, а если даже и будут притворяться друзьями, то только затем, чтобы вернее тебя погубить. Только одно может тебе помочь: не полагайся ни на кого, кроме бога, который в наказание за твою самонадеянность наделил тебя тем, что неизбежно вызывает к тебе ненависть. Да будет поведение твоё выше всяких упрёков — в этом единственное твоё спасение. Если ты неуклонно будешь держаться истины, рано или поздно твои враги будут повержены.
Жюльен так давно не слышал дружеского голоса, что — простим ему эту слабость — он залился слезами. Аббат Пирар обнял его и привлёк к своей груди; сладостен был этот миг для них обоих.
