— Хорошо! — Фон Ботцки тихонько ударил ладонью по столу. — Посмотрим, что получится. Вы, Терещенко, будете посредником между мной и Ильиным. Что ему надо для работы, мы немедленно приготовим. Лабораторное оборудование у нас есть любое. Установим твердый распорядок дня, ни минуты без дела. Строгий контроль за работой Ильина. На вас, Терещенко, я возлагаю работу вместе с Ильиным. Сколько времени потребуется для получения первого готового вещества?
— Два-три месяца, герр полковник. Так говорил сам Ильин. Нужны морские свинки. Бегичева займется ими, у нее есть опыт.
— Она возлюбленная Ильина?
— Так точно.
Полковник подумал немного, улыбнулся, но ничего не сказал на это.
— Хорошо, будут вам и морские свинки. Итак, два месяца. Помните, Германия очень заинтересована в этом препарате. Нам надо много продовольствия. Вы правильно поняли задачу, Терещенко. Успешное разрешение нашего предприятия принесет лично вам «железный крест» и германское подданство. Я сам буду хлопотать о вашем награждении.
У Терещенки екнуло сердце. До чего он дошел! Но отступать он уже не мог. Будь что будет!
— Кроме вас, — сказал фон Ботцки, с Ильиным будут работать два биохимика. Так надежнее. Можете идти, Терещенко, я доволен нашей беседой. До свиданья.
Когда Ион Петрович ушел, профессор хотел встать, но потом раздумал. Посидев немного в одиночестве с отрешенным лицом и закрытыми глазами, он глубоко вздохнул и снова потянулся к звонку.
— Ильина ко мне.
Ильин вошел спокойно. Он тихо открыл дверь и так же тихо закрыл. Кабинет был большой; в глубине, за столом, возвышался герр профессор.
— Сюда, пожалуйста, — сказал фон Ботцки мягко и устало. — Садитесь.
— Спасибо. — Ильин сел, мельком глянул на профессора и отвел глаза. Он ждал. Его дело было ждать и слушать.
Фон Ботцки тут же начал говорить, обращаясь не к Аркадию Павловичу, а как бы вообще. Он говорил о развитии науки, о биологии, об открытиях, которые двинут человечество к невиданному прогрессу, об избранных, кому сам господь бог вдохнул талант и ясность мысли. Потом перешел к особой роли германской нации в развитии прогресса, сказал о войне, что это «печальный, но неизбежный период в общественном развитии, который, как мы надеемся, закончится в самом скором времени, после чего настанет век разума, век безмятежного творчества и счастья».
Ильин слушал, отвернувшись от оратора, и трудно было понять по его замкнутому лицу, что он думает о словах профессора и о нем самом.
Закончив обширную преамбулу, фон Ботцки перешел к делу:
— А теперь, дорогой коллега, я прошу вас рассказать все о вашем открытии.
— Это уже сделал за меня Терещенко, ваш слуга, — проговорил Ильин.
— Мне недостаточно его сведений.
— Я все забыл. Так давно…
— Ах, как жаль! Как жаль! — Фон Ботцки покачал головой. Он злился, но сдерживал себя. Не стоит горячиться. — Этак мы с вами ни к чему не придем, дорогой коллега. А ведь я взял вас работать, а не беседовать на философские темы.
— Вот и будем работать, вспоминать.
— Ах, так! Ну что ж, это правильно. С вами вместе начнут вспоминать два моих соотечественника и герр Терещенко. Надеюсь, дело у вас двинется быстро. Очень рад. что вы изъявили желание работать. Условия у нас прекрасные. Я хочу только напомнить, что ваше «вещество Ариль» необходимо получить не позже, чем через два месяца. Срок категорический. Германия ждет от вас подарка. Поймете это, пойдете нам навстречу — станете уважаемым человеком империи.
— Я не ариец…
— О, не так важно. При желании все можно сделать, герр Ильин. Это уж предоставьте мне. А теперь не лучше ли нам поговорить о технологии открытия?
— Прошу извинить, но я устал.
— Хорошо. Отложим. Я и на это согласен. Мы будем встречаться с вами довольно часто.
Ильин встал и, не оборачиваясь, пошел к двери.
«Твердый орешек, черт возьми!» — глядя ему в спину, думал Вильгельм фон Ботцки.
Научный сотрудник секретной лаборатории, русский пленный Аркадий Ильин вдруг закапризничал. Все было не по его, все не так. Когда привезли им же самим заказанное оборудование, он состроил презрительную гримасу и с обидной издевкой заявил:
— И это хваленое имперское производство! Где вы разыскали подобный хлам? Разве это перегонный аппарат? Какой-то самовар! А реторты? Мутное стекло, неровные края… Я очень удивлен, Терещенко, такое служебное рвение — и такие скверные результаты. Хотите как можно быстрее получить препарат и не можете добыть приличного оборудования. При ваших связях, господин начальник…
Терещенко хмурился, отмалчивался, писал длинные заявки, и в лабораторию шли все новые и новые ящики.
Даже подопытными свинками Ильин остался недоволен.
