— Лидку снова на допрос вызывают. Ты обещал, что все будет в порядке…
— Я и не отказываюсь от своих слов.
— Тогда объясни, что происходит?
— Саня, я знаю тебя не первый день, ты мне всегда нравился. Но ты отлично знаешь, как поступают с предателями…
— Но при чем здесь моя жена?!
— При том, что она ссучившаяся! Разве этого мало?
— Ты можешь доказать?
— Ты от кого отчёта требуешь?! Сучонок! Ты куда пришёл? Ты что, на базаре?!
Натан вспылил мгновенно. Раньше с ним такого не случалось. Он умел держать себя в руках. Совсем нервы ни к черту стали. Он и сам почувствовал, что перегнул палку, но остановиться не мог. Натан не кричал, не ругался, выговаривал слова спокойно, тихо, только слишком уж чётко, глаза побелели, на лбу выступили капельки пота, руки сжались в кулаки, надувшиеся вены на шее, казалось, вот-вот лопнут.
— Натан, ты что? Успокойся, — пошёл на попятный Евреин. — Я ж только узнать…
— Узнать! — зарычал Натан и схватил Сашку за лацканы пиджака. — Ты бы, падла, у своей марухи спросил, в чем она провинилась!
— Да я спрашивал, спрашивал… Она молчит, — Евреин, похоже, испугался по настоящему. — А я что, я ничего…
— То-то же…
В кабинет заглянул Рубин. Увидел налитые кровью глаза Натана, трясущего Сашку, перевёрнутые стулья, разлетевшиеся по комнате бумаги, сразу все понял и бросился на помощь Евреину.
— Эй, Натан, задушишь! Отпусти его! Да отпусти же!
Он оторвал их друг от друга, бросил Сашку на кожаный диван в углу комнаты. Натан, тяжело дыша, дёрнул воротник рубашки, будто она душила его, пуговицы со стуком посыпались на пол, опустился в кресло, врезал кулаком в стену так, что штукатурка пошла трещинами…
— Натан, выкинуть его? — Рубин кивнул на Евреина.
— Не надо. Он сам уйдёт.
— Что тут у вас случилось? — Михаил удивлённо переводил взгляд с одного на другого.
— Ничего особенного, — Натану уже было стыдно за непроизвольный взрыв. Это ж надо, так глупо выйти из себя. Он посмотрел на Евреина. — Вали отсюда. И скажи Маркуше, Марковой то есть, чтобы держала язык за зубами. Иначе отрежу. Ты моих головорезов знаешь! Все понял?
— Да, конечно… Да.
Евреин, пятясь к двери, выскользнул из кабинета. Рубин сел на диван, на котором только что сидел Сашка, закинул ногу на ногу, достал свой неизменный «Ноблесс», закурил, пуская вонючий дым в сторону открытого окна. Натан отдышался, осмотрел испорченную рубашку, достал из шкафа новую, и переоделся.
— Кого не поделили? Бабу, что ли? — ухмыльнулся Рубин.
— Вот что, Миша, возьмёшь ребят, поедешь к Филопонтовой, — не обращая внимания на его ухмылку, сказал Натан. — Сделай так, чтоб она написала все о вчерашнем вечере и ночи. О том, как капитан Арье Гринбаум её избил и изнасиловал. Возможно, она будет отказываться… Ну, ты сам знаешь, что делать в этом случае. Только без угроз и насилия. Все должно быть сделано по обоюдному согласию. Ясно?
— Без вопросов. Этот капитан действительно её изнасиловал?
— Какая тебе разница. Избил, это точно. Работай!
Натан подошёл к окну. Весь город отсюда видно. С такой высоты Тель-Авив похож на Нью-Йорк: небоскрёбы из стекла и бетона, рекламные огни, километровые автомобильные пробки, люди, как муравьи, перебегают через дорогу… А вниз спустишься — грязь! То ли дворники бастуют, то ли сами израильтяне за собой убирать не научились. Даже поговорка такая есть: «Где живёшь, там не срёшь». А у них все наоборот. Ментальность, блин, израильская. Да нет, люди они неплохие в большинстве своём, всегда готовы придти на помощь, посочувствовать, но все равно что-то не то. А может это просто Россия у него в крови, не отпускает она, никуда от неё не денешься. Где бы ни жил, все равно обратно тянет. «Эх, жизнь моя — жестянка, — подумал он, — а ну её в болото! Пойду прогуляюсь».
Натан вышел на улицу, постоял под последними, вечерними лучами солнца, покрутил головой, — в какую сторону податься? Сунул руки в карманы и, насвистывая, направился на набережную. С моря дул ветерок, приятно холодивший разгорячённое лицо, успокаивающий… Именно то, что нужно после тяжёлого нервного дня. Набережная было переполнена, из ресторанов гремела музыка, жующий, танцующий, обкурившийся и обпившийся люд спешил насладиться вечерней прохладой, всласть нацеловаться, полюбоваться на женщин, фланирующих по набережной с видом то ли продажных девок, то ли религиозных недотрог, вывести детей подышать чистым воздухом, который «чистым» можно назвать с большой натяжкой, или просто с кем-нибудь познакомиться.
Кого здесь только не увидишь! Белокурые красавицы, не поймёшь то ли натуральные, то ли крашенные, толстые мамаши с визжащими и кричащими детьми и такими же толстыми мужьями, со штанами на заднице, с удовольствием и скрипом, на виду у всех, чешущих яйца, голубые и лесбиянки с добрыми и бесстыжими глазами, нищие с протянутой рукой, наркоманы и алкаши, с трудом передвигающиеся по набережной, стреляющие по пять шекелей, проститутки, тут же снимающие клиентов… Вообщем, Тель-Авив веселился, пил, танцевал, балдел, отдыхал…