Красное на красном полностью

– Я, – слегка запнувшись, начал юноша, – Ричард из дома Окделлов, добровольно вступаю в братство святого Фабиана и клянусь чтить Создателя нашего и его земного наместника короля Фердинанда, да продлит Создатель его блистательное царствование. Я клянусь слушать своих наставников, духовных и светских, и ни в чем не перечить им. Я отказываюсь от своего титула и родового имени до тех пор, когда буду готов мечом и словом служить Создателю, королю и Талигу. Я обязуюсь стать прилежным учеником, послушным воспитанником и добрым товарищем прочим унарам. Я не буду вступать в ссоры ни с кем и с кротостью прощать врагам своим. Я не буду иметь тайн от своих наставников. Я не буду покидать поместье Лаик без разрешения своего капитана и не стану встречаться ни с кем из родных, не спросив на то дозволения. Если я нарушу свою клятву, да буду я в этой жизни лишен титула и дворянства, а в жизни вечной да настигнет меня кара Создателя.

– Готов ли ты к трудностям и испытаниям во славу Создателя и короля Фердинанда?

– Я готов. В полдень и в полночь, на закате и на рассвете.

– Да будет по сему, – наклонил голову священник.

– Я свидетельствую, – буркнул Арамона.

– Я свидетельствую. – Голос Эйвона Ларака прозвучал обреченно.

– Унар Ричард, проводите графа Ларака и возвращайтесь. Отвечайте: «Да, господин Арамона».

– Да, господин Арамона.

Эйвон поднялся, старомодно поклонился и первым переступил порог. Дикон последовал за ним, чувствуя, как его спину буравят взгляды людей и портретов. Давешний слуга со свечой поджидал в коридоре: в Лаик отнимают даже прощание!

В сопровождении похожего на серую мышь человечка Ричард и Эйвон миновали полутемные переходы и вышли под готовое расплакаться небо. Конюх уже привел Умника; обычно спокойный жеребец нетерпеливо перебирал ногами – ему тоже не нравилось это место.

– Прощайте, Ричард. – Эйвон старался говорить спокойно. – Надеюсь, вы не забудете того, что обещали.

Старый рыцарь напоминал не о клятве, вернее, не о клятве унара, а о вчерашнем обещании.

– Да, господин граф. Я поклялся, и я исполню.

Эйвон, как всегда с трудом – мешала больная спина, – взобрался в седло, и Умник зашагал, не дожидаясь, когда всадник как следует усядется и разберет поводья.

Берег озера был голым, и старый рыцарь на старом коне не исчезал из виду, а просто становился все меньше и меньше. Ричарду мучительно хотелось броситься вдогонку, еще раз обнять Эйвона и сказать… Да что тут скажешь?! Матушка решила, Эйвон согласился, а теперь дороги назад нет, но как же тянет крикнуть, чтобы родич хотя бы обернулся. Нельзя. Дикон вспомнил слова кансилльера и, вздернув подбородок, последовал за напомнившим о себе слугой.

Арнольд Арамона ненавидел многих и имел на то полное право. Ничего хорошего от всяческих герцогов и графов комендант Лаик не видел, и еще вопрос, кто был гаже – старая знать или «навозники». Отбери у задавак титулы и владения, и что останется? Но беда заключалась именно в том, что у аристократов титулы и деньги имелись, а у Арнольда Арамоны – нет.

Двадцать с лишним лет назад молодой провинциал отправился в столицу, намереваясь стать по меньшей мере маршалом и возлюбленным парочки герцогинь. Не вышло. Чтобы выбиться хотя бы в полковники, требовалось или отвоевать лет десять, или заиметь протекцию. Герцогини тоже не торопились падать к ногам Арнольда, а субретки и лавочницы молодого честолюбца не устраивали.

Дальше дела пошли еще хуже. Полк, в который удалось записаться, отправили в предгорья Торки, где будущему капитану Лаик пришлось хлебнуть лиха. Арнольд отнюдь не стремился рисковать единственной головой ради чего-то лично ему не нужного. Гвардейское молодечество требовало лезть в огонь, распихивая товарищей, а вечером за кружкой вина весело смаковать дневные приключения. Это было глупо, а Арнольд Арамона глупцом не был, он хотел жить, причем долго и хорошо.