– Я глубоко согласен с вашей мыслью, Стив, как ваш коллега, – кивнул я, не отпуская приклада. – Все время, что я тут нахожусь, меня не покидает впечатление, что я в кровавой психушке… Правда, и другие места были у меня не сильно лучше…
– На войне нельзя быть философом, – раздался голос сзади.
Я обернулся: на пустом ящике из-под артиллерийских снарядов на склоне насыпи уютно примостился Гарольд со стаканом в одной руке и бутылкой виски в другой.
– На войне иначе думаешь, – закончил свою мысль бродяга.
– Вот мне тоже всегда так говорили, – ответил я. – Но толку ноль: я нерешительный и мямля…
Меня немного нервировал висящий над домом глюк и стрекочущие тараканы, в бестолковой суете сновавшие перед позицией.
– Уж тебе ли, Странный, не знать, – с горькой усмешкой Гарольд проглотил содержимое стакана, прищурив свой сумасшедший зеленый глаз, – как меняешься ты? Дикость и темнота помогают воевать, а цивилизованность и культурность – только мешают… Войны развязывают неудачники…
– Войны развязывают зажравшиеся ублюдки, – спокойно ответил я.
– И сильно недоедающие тоже, – вновь ухмыльнулся Гарольд.
Он чем-то неуловимо напоминал мне Сатану.
– Есть вещи и хуже войны. Трусость хуже, предательство хуже, эгоизм хуже, – произнес Стив. – Так сказал Хемингуэй.
– Прав был старик! – кивнул бродяга, наливая себе в стакан.
– А я считаю, что эгоизм, – сказал я, – эгоизм – в значении «невнимательность». Все из-за невнимательности. Потом накопление противоречий и…
– А можно сказать, – перебил меня Гарольд, – что война – это диффузия старого и нового…
– Вот развели базар… – проворчала Джей.
– И вообще время – как шоссе… – сказал Стив не совсем к месту, а может, и с каким-то намеком.
Неожиданно наш разговор прервался гулким и нарастающим хором лая собак.
– Смотри! – крикнул Стив, напряженно вглядываясь в бинокль.
Я надел шлем, опустил забрало бронестекла и перевел экран в режим увеличения.
Перспективы обеих улиц были заполнены медленно надвигающийся пестрой массой церберов, отчаянно гавкающих и хрипло рычащих. А из всех близлежащих щелей и канализационных люков, среди мельтешащих тараканов, стали появляться крупные серые крысы, и чуть не в обнимку с ними вылезали кадавры! Зрелище было просто фантастическое, одновременно отвратительное и пугающее! Я ни секунды не сомневался, что режиссером этого спектакля является висящий над крышами глюк.
Гавканье усилилось, и два пестрых потока облезлых псов выскочили на площадь, довершив своим появлением всеобщий хаос этой нечисти.
Постепенно эта хаотическая масса стала приобретать некую упорядоченность и медленно двинулась к нашим передовым позициям.
Что самое неестественное, никто никого из них не трогал, чего в обыкновенной жизни конечно же почти не случалось. А кадавры и вовсе высились над зверьем, мелко перебирая ногами, словно погонщики стада.
– Первая волна! – раздался откуда-то зычный крик Семенова. – Огонь по моей команде!
Рык, погавкиванье, стрекот и чириканье, похрюкиванье и стоны – все это приближалось к нам пестрой шевелящейся живой массой, цель которой была – уничтожать…
– А сколько волн таких обычно? – спросил я Стива. Руки мои слегка дрожали.
– Волны по две, по три, – ответил тот. – Сперва зверье с мертвяками, а потом по-разному: может, шары мелкие прилетят, может, гарпии… Могут и немцы ударить, но они иногда на нашу сторону переходят – когда зверья слишком много… Аномалии бывают… всякие…
Тут несколько тараканов из авангарда наступающих рванулись вперед в прыжке, растопырив надкрылки, спланировали прямо на первую линию обороны, с противным хрустом напоровшись на шипы колючей проволоки. Тут же на их спину вспрыгнули оскаленные церберы, используя тараканов как мост через полосу препятствий…
– Огонь! – крикнул Семенов.
Наконец я заметил его: он стоял за башней, на броне одного из танков.
Я чуть не оглох в секунду: раздался могучий, острый, многоголосый и рвущий треск сотен выстрелов.
Отряд рыцарей стоял под прикрытием американского грузовика, вскинув в небо огромные луки, которые посылали по длинной дуге стрелы с горящими наконечниками.
Сбоку загрохотал автомат Стива, а с другого раздались выстрелы Джей.
Где-то тоскливо завыла, совсем не к месту, протяжная сирена, и в громкоговорителях раздался резкий приглушенный выстрелами голос:
– Achtung! Achtung! L"uftangriff! Bleiben Sie bitte ruhig![45]
Трудно было разобрать, что именно говорил голос и на каком языке, – грохот и треск стоял такой, что я невольно зажмурился.
Когда я открыл глаза, над крышами сияли желтым ровным светом три треугольника. Они выпускали электрические разряды по заградительной полосе, и ряды колючки вспыхивали, словно ветки кустарника, образовывая прорехи, в которые немедленно устремлялись звери.
– Теслу по морокам готовь! – раздался сквозь грохот голос Семенова.
