Пока Лелек прямо на берегу сооружал костерок из в изобилии валявшегося на камнях принесенного рекой сухого как порох топляка, а Михаил, уткнувшись носом в карту, отмечал — естественно, очень приблизительно — наше местонахождение, мы с Болеком прошлись по пляжу к невысокому, метра два, песчаному обрывчику, желтой полосой отделявшему серую ленту пляжа от темно-зеленого моря тайги… Надо же, — мерзко хихикнул мой внутренний голосишко, — море тайги… «Под крылом самолета о чем-то поет ля-ля, ля-ля-ля…» — как живучи забитые в восприимчивый детский мозг клише! Хотя, если смотреть с самолета, действительно должно быть похоже на море.
Обрывчик тянулся сплошной стеной и хотя залезть на него, цепляясь за выступающие корни деревьев и подсаживая друг друга, было в общем-то не сложно, мы решили от нечего делать поискать местечко с более удобным подъемом. Прошли метров двести влево — все тоже самое, только пляжик стал сужаться: песчаная стена заворачивала к реке. Вернулись обратно, ковыляя осторожно по острым ребрам булыжников, и пошли в другую сторону. Миша окликнул нас — он сидел у костра на рюкзаке и, глядя в нашу сторону, о чем-то беседовал с Лелеком, который уже приладил на весело полыхавший огонь каны с водой для супа и чая. О чем они говорили, слышно, понятное дело, не было за постоянным шумом переливающейся через валуны реки. Мы встретились глазами и Миша, сделав вопрошающее лицо, изобразил рукой жест, как будто закладывал мячик в баскетбольную корзину — мол, перелезли? Я отрицательно покачал головой и махнул рукой направо, дескать, там попробуем. Михаил развернулся к костру.
Ходить по такому пляжу в отличие, например, от того же ялтинского, сущее мучение. Коварные камни, кажущиеся несокрушимыми, когда на них смотришь, вдруг пытаются вывернуться из-под ступни, лишь только на них наступаешь, да еще и подло ударяют при этом по незащищенной кроссовкой щиколотке. В общем — экзекуция сплошная какая-то, а не разведка.
Но нельзя было превращать борьбу с каверзными булыжниками в самоцель, а потому Болек, дабы отвлечься самому и развлечь меня, начал, поравнявшись и идя рядом, декламировать стихи. Разумеется — собственного сочинения:
На последних словах поэт чуть было не упал на очередном шатком камушке и, чтобы удержаться на ногах, вынужден был ухватиться за меня, при этом кратко, но весьма выразительно обозначив свое отношение к пляжу в целом и к конкретному камню в частности. На фоне только что прочитанного это звучало более чем забавно. Я засмеялся. Болек непонимающе похлопал ресницами, понял и тоже хохотнул.
— Скажи, а ты какие-нибудь стихи, кроме своих, знаешь? — отсмеявшись, спросил я.
— А как же, — с готовностью ответил наш поэт-самородок. — Вот, например, «Анну Снегину» еще не забыл. Рассказать? — и Болек, набрав в грудь побольше воздуха, приготовился разразиться первой строфой.
Я Есенина люблю, и «Снегину» тоже, но слушать ее сейчас целиком… Вернее, можно было бы и послушать, но Болек все стихи читает словно бы под ритм одному ему слышного тамтама, а с Есениным это, на мой взгляд, вяжется мало, поэтому я торопливо его прервал. Он не обиделся, даже, по-моему, наоборот — обрадовался и, немного помолчав, поучительно сказал:
— Вообще говоря, если ты сам что-то пишешь, то других поэтов, особенно великих, в больших количествах читать неполезно. Я вот как-то Бродского обчитался, а потом все время казалось, что я у него темы и рифмы таскаю… — и с жалостью к себе добавил: — Месяца два обзывал себя эпигоном и писать не мог, представляешь? Поэтому других стараюсь не читать.
— А что же ты тогда читаешь?
Вместо ответа пиит, ухмыльнувшись, продекламировал:
Ну и правильно. Я вот тоже себя люблю перечитывать. Иногда. Достаю папку с различными наработками, выписками, мятыми листочками, испещренными каракулями умозаключений, машинописными распечатками тех самых так никогда никем и не опубликованных статей — и перечитываю…
Река, а вместе с нею и пляжик, сворачивала налево. Обрывчик никуда не исчезал, по-прежнему тянулась вдоль серой полосы камней ставшая, кажется, даже выше желтая стена песка. Но в одном месте песок то ли осыпался, то ли размыло его осенними ливнями — и на пляж косо спускался поросший кое-где кустарником неизвестного мне вида пологий спуск, напоминающий пандус, какие делают в больницах для подъезда карет «Скорой помощи».
