Крадучись, направились к входной двери. По пути я, чтобы не оставаться совсем уж безоружным, прихватил тяжелое длинное полено. Не бог весть что, даже не подсвечник, но психологически как-то легче… Сзади послышался шорох и я резко обернулся, схватив свою импровизированную палицу обеими руками — следом за мной, пригнувшись, кралась Верочка. Я сделал страшное лицо и выразительно проартикулировал нижней челюстью, но мирная музейная работница только поджала губы и отрицательно покачала головой. Глаза на побелевшем лице казались огромными, такие только на картинах бывают… Ну что с ней было поделать? Я снова повернулся к дому и…
Ночь прорезал жуткий вопль. Начавшись с низкого утробного рева, он быстро перешел в ультразвук и вернулся обратно. Так мог кричать только… я не знаю, кто мог так кричать, потому что никогда в жизни не слышал ничего подобного.
Мы, более не скрываясь и ни о чем не думая, рванулись к двери. На четвертом или пятом ударе она не устояла и мы кубарем ввалились в ярко освещенную гостиную…
…Громкий крик Вова Большой услышал уже на подъезде к «третьей даче». Резко надавив на газ, он за считанные секунды преодолел последние несколько десятков метров, упер покореженный джип бампером в подавшиеся ворота, взобрался на капот и тяжело перевалил грузное тело во двор. Вопль, не прекращавшийся ни на мгновение, стал глуше. Шепча безостановочно: «Ну, падлы… ну, падлы…» Вова выхватил «Стечкин» вытер ладонью залитый кровью правый глаз и побежал к дому…
…Он стоял на верхней ступеньке ведущей на второй этаж крутой дощатой лестницы, стоял, раскорячив залитые кровью ноги и держась обеими руками за промежность — полуголая орущая обезьяна. От издаваемого им рева в замкнутом пространстве домика закладывало уши.
Окровавленный субъект рефлекторно переступил ногами, сорвался со скользкой ступеньки и, не переставая орать, скатился по лестнице к нашим ногам, завозился там, не отрывая от паха скрюченных пальцев и заливая пульсирующей кровью пестрый ковер, поднялся каким-то чудом на ноги и, бессмысленно тараща слепые от боли глаза, согнувшись шагнул вперед. На бритой голове его розовел звездообразный шрам и я вспомнил ту ночь в своей квартире, и темные тени в дверном проеме, и звонкий хлопок разбитой бутылки… Паззл собирался в картинку.
С громким криком Лелек подскочил к орущему и, продолжая вопить: «Где она? Где она, сволочь?!» ударил его ножом в живот. И еще. И еще… Крик голого типа перешел в бульканье, он привалился вдруг головой к груди Лелека, будто хотел, чтобы его обняли, потом опустился на колени и наконец замолчал, уткнувшись розовым шрамом в ковер…
Лелек продолжал в ступоре стоять над убитым врагом, повторяя еле слышно: «Где она?… Где?…». С лезвия стекала на ковер тонкая струйка, и я хотел было подойти и отобрать нож, но Вера закричала громко: «Сла-а-ави-и-ик!!!» — и я, инстинктивно повернувшись и падая в сторону, увидел, как она, прижав бледные кулачки к совершенно белым щекам, беззвучно кричит, и как в дверном проеме появляется, целя в меня, огромный мужчина с залитым кровью лакированным блестящим лбом, и как Миша со скошенным лицом поднимает дробовик — и видит, что первым не успеет, и я это вижу, но детине мешает залившая глаз кровь — и Миша успевает, и они стреляют одновременно, и лицо вошедшего превращается в кровавую маску, а его пуля пролетает рядом с моей головой и попадает в Лелека, бросая его на окровавленную лестницу…
