В итоге я обещал держать всех в курсе своих изысканий. Ирэн, находясь, по всей видимости, под впечатлением от моего сказания, поведала полную нестыковок историю о том, как какой-то знакомый ее знакомых нашел на огороде жестянку с несколькими золотыми монетами царской чеканки и отнес их, дурак, в милицию, чтобы получить причитающиеся ему по закону проценты, а там ему надавали «демократизаторами» по хребтине, отняли все монеты и выкинули за порог… Болек выразил сомнение в существовании жестянки, Галка — злых милиционеров, Игорь начал рассказывать по одному ему понятной ассоциации какой-то длинный анекдот про русского, китайца и еврея, Лелек, выбравшийся, наконец, из-под Ирэн, достал откуда-то бутылку джина — в общем, пьянка покатила по накатанной колее…
Весна в этом году выдалась небывало ранняя. Кое-где в недоступных щедрым солнечным лучам низинах еще пестрели оттаявшим мусором пористые серые сугробы, но уже теплыми были вечера, совершенно просохли пустыри и пригорки, а легкий ветерок доносил отовсюду невесомый запах дымка от палимой школьниками прошлогодней сухой травы. Этот запах всегда служил для меня признаком водораздела между зимой и летом, как для солдат — приказ о переходе на летнюю форму одежды.
В один из этих поворотных дней конца апреля, когда я сидел с сигаретой на кухне у открытого настежь окна и наслаждался наступающими сумерками, то есть именно в тот момент, когда душа и все прочее жаждет романтики и любви, мой старенький, еще с дисковым набором, телефон разразился пунктирной чередой квакающих немузыкальных звуков, долженствующих обозначать звонок.
Я давно заметил, что это черное текстолитовое чудовище эпохи тоталитаризма — по таким аппаратам звонят обычно всякие секретари райкомов в фильмах про Отечественную войну — всегда было не прочь обеспокоить меня в самый что ни на есть неподходящий момент. Например, когда я смотрю хороший боевичок, или когда с головой погружен в работу, или — особенное свинство с его стороны — когда у меня гостит особа женского пола и многообещающий вечер плавно переходит в самую приятную стадию. И, конечно же, всегда кто-то не туда попадает, да еще и выясняет минут пять, какой у меня номер, или звонит по пустякам какой-нибудь давно забытый однокурсник, которого уже и в лицо-то толком не помнишь, или кто-то из коллег-экскурсоводов слезно просит подменить его на завтра, потому что теща, понимаешь, требует срочно вскопать огород на даче… И все: пропущена кульминационная сцена фильма, безвозвратно ушла давно пестуемая дельная мысль, а прекрасная гостья успела преисполниться задумчивости, которая, как известно, ведет к сомнению, а то, в свою очередь, к отрицанию…
Разрушать очарование неспешного теплого вечера и поднимать трубку не хотелось категорически, но все же пришлось, потому что могла звонить Верочка. Она не стала пока моей «почти женой», ибо меня было проще в космос отправить, чем заставить жениться, но была уже мне более чем просто подругой из тех, кого наши заокеанские антиподы звучно именуют girlfriend.
Пару дней назад мы с ней абсолютно бездарно и глупо поцапались из-за сущей, в принципе, ерунды: я очень люблю мясо во всех видах, а она, наслушавшись каких-то своих подруг-вегитарианок, решила кормить меня морковными котлетами — мерзость редкостная, между нами говоря. О чем я ей и поведал без обиняков. Она же стала уверять, что это безумно полезно, и тогда я сказал, что если говорят «полезно» вместо «вкусно», значит, подкрадывается старость. Тут Верочка просто задохнулась от возмущения — вполне справедливого, впрочем, потому что ее-то старой уж точно никак не назовешь — обиделась и ушла. А я, как дебильная баба из сказки о Золотой рыбке, остался у разбитого корыта. В смысле: в гордом одиночестве перед полной сковородой остывших морковных котлет, не переставая ругать себя за свой несносный характер последними словами. Ведь мог же один разок пересилить себя, задержать дыхание и затолкать в пищевод эту ужасную ботву, гладишь, и не помер бы. И Вера была бы довольна. А больше она такими глупостями заниматься бы не стала, я ее знаю, ее от этой правильной пищи еще вперед меня стошнило бы…
А с другой стороны: раз поддашься, два поддашься — и привет, ты уже, высунув язык, бегаешь по магазинам, на ходу стирая белье и закатывая водоэмульсионкой и без того чистый потолок. Как же, как же, знаем, проходили… Что ты знаешь, что ты проходил? — тут же вклинился в мои раздумья сидевший внутри второй «я». — Все, что ты там проходил, было давно и на другой планете, а здесь — Верочка… Последнюю фразу он произнес мечтательно и как-то, я бы сказал, восторженно. Я даже чуть было всерьез не прослезился от чувственных воспоминаний, тем более, что к настоящему моменту и сам уже давно был готов к примирению. Более того — готов был даже запихать в себя целый десяток этих ужасающих котлет, лишь бы только Верочка вернулась. Однако, безумно этого желая, первым ей не звонил по привычке и из врожденной вредности характера.
