В общем, мы дотащили этого «языка». А тут вот еще какое дело получилось. До того, как мы с Витей пошли на задание, у меня был разговор с адъютантом командира бригады Вьюненко, я ему сказал, что к ночи мы пойдем за «языком». И он мне сказал тогда на это: «Я сегодня приду в землянку и буду ждать вас». Так вот, когда мы вышли через проволочное заграждение и прошли на нашу территорию, вдруг выскочил этот самый Вьюненко. Я первым шел, а ординарец сзади пленного тащил. Вьюненко спрашивает: «Ну что, Сашка?! Опять бесполезно?!». Я говорю: «Есть». «Не может быть!!!» — говорит Вьюненко. Я тогда говорю: «Где командир бригады?». «А он на нарах там спит», — сообщает Вьюненко. «Как спит?». А у командира бригады была договоренность с 101-м артиллерийским полком, который поблизости был, что в случае чего те начнут стрелять. И он сказал, что если будет что-нибудь такое, чтобы его немедленно будили. Я захожу в землянку и вижу, что командир бригады спит на нарах. Тогда я трогаю его за сапог. Он просыпается, кричит: «Ну что, опять бесполезно?». Я говорю: «Есть». «Не может быть!!! — не поверил он в это. — Пошел на хер, что ты врешь?» И тогда, значит, к командиру бригады привели этого «языка». Командир бригады спустился с нар, обнял меня и сказал: «Получишь орден Красной Звезды!» Это был первый орден Красной Звезды. А потом я еще получил второй орден Красной Звезды, тоже, значит, во время войны. Так вот, что интересно: после этого самого случая, когда мы с Витей привели пленного, штрафники стали признавать меня, стали со мной считаться.
Кстати, Вы сказали о втором ордене Красной Звезды. За что Вы его получили?
А мне этот орден дали за другого «языка» — мы пленного унтер-офицера тогда приволокли. Но тогда я уже не один, а со взводом ходил на задание. Это было во время взятия города Киркенеса. У меня вторая моя жена работала в милиции, дослужилась до майора милиции, и как-то раз, когда было нужно, она запросила данные в архиве о моем награждении этим орденом. И вот у меня есть представление на этот орден.
Что интересно: когда я захватил пленного немецкого унтер-офицера, командир бригады мне сказал: «Получишь орден Красной Звезды!». Я сказал командиру бригады: «Не надо мне ордена Красной Звезды, у меня один уже есть». «А чего ты хочешь?» — спросил он тогда меня. И я ему тогда сказал: «В отпуск можно? Потому что у меня родители всю блокаду прожили в Питере, а сейчас они живут в Мордовии». А я знал, что после блокады отец, мать и сестра эвакуировались за 200 километров к югу от Нижнего Новгорода в Мордовскую автономную республику, туда, откуда отец был родом. «Да ты что, с ума сошел?! — сказал мне командир. — Ведь есть приказ Сталина: никаких отпусков не давать. Да и потом: сейчас никаких пассажирских поездов не ходит». Я только сказал: «Я доберусь на каком-нибудь товарняке и прочее. Ведь мне всю войну хотелось увидеть мать и сестру». И он в итоге сдался, сказал своему адъютанту: «Ну ладно! Вьюненко, скажи начальнику штаба, чтоб выписали Разгуляеву отпускной». И он мне дал отпуск без дороги на 15 дней.
В общем, получил я свой отпускной. И так я стал добираться к своим в Мордовию. Сначала хотел ехать через Петрозаводск, но он, как оказалось, был еще немцами оккупирован. Тогда я поехал в Архангельск, из Архангельска на Москву и так доехал. А ехал знаешь как? Я подходил к машинисту паровоза товарняка какого-нибудь и говорил: «Можно мне проехать вот туда-то и туда-то?». «В честь чего это?» — спрашивал тот меня. А я ему говорил: «Вот мне дали отпуск, вот документ есть, и там написано, что за героизм и прочее-прочее дан мне отпуск на две недели». И показал ему этот документ. И он тогда говорил: «Давай, сынок, иди садись!». Ну я и ехал на этой угольной свалке, потому что поезд уголь перевозил и все это дело.
