Харри уже подъезжал к ее дому, когда осознал наконец, куда, собственно, едет. Он остановил машину за деревьями. До ее дома оставалось еще метров пятьдесят-шестьдесят. На первом этаже горел свет.
— Идиот, — сказал он вслух и вздрогнул от звука собственного голоса. Захотелось повернуть обратно, но тут входная дверь открылась, и полоска света упала на ступени лестницы. Мысль о том, что она увидит и узнает его машину, на какое-то мгновение привела его в ужас. Он решил потихоньку съехать вниз по склону и уже включил заднюю передачу, но нажал на газ слишком слабо, и двигатель заглох. Послышались голоса. На лестнице показался высокий мужчина в длинном черном пальто. Он с кем-то разговаривал, но из-за двери его собеседника не было видно. Потом он наклонился внутрь, и Харри стало его не видно.
«Целуются, — думал он. — Я приехал на Холменколлен подсматривать, как женщина, с которой я разговаривал всего пятнадцать минут, целуется со своим любовником».
Потом дверь закрылась, мужчина сел в «ауди», выехал на дорогу и проехал мимо Харри.
На обратном пути Харри думал, как бы себя наказать. Нужно придумать что-нибудь суровое, чтобы впредь было неповадно. Сеанс аэробики в «CATC».
Харри никогда не понимал, почему именно Драммену всегда так достается от острословов. Конечно, это не самый красивый город, но чем он хуже других разросшихся норвежских поселков? Харри хотел было остановиться у «Биржи» выпить чашечку кофе, но, посмотрев на часы, подумал, что не успеет.
Эдвард Мускен жил в красном деревянном доме с видом на ипподром. Перед гаражом стоял старенький минивэн «мерседес». Сам Мускен ждал у входа. Он долго изучал удостоверение Харри и наконец произнес:
— Вы шестьдесят пятого года? А выглядите старше, Холе.
— Плохая наследственность.
— Сочувствую.
— Да ладно. Зато я ходил на взрослые фильмы, когда мне было четырнадцать.
По лицу Эдварда Мускена нельзя было определить, понял он шутку или нет. Жестом он пригласил Харри в дом.
— Вы живете один? — спросил Харри на пути в гостиную. Квартира оказалась чистенькой и опрятной, но аккуратно-безликой, каким может быть только жилье мужчины, зацикленного на порядке. Похоже на его собственную квартиру.
— Да. Жена оставила меня после войны.
— Оставила?
— Бросила. Ушла. Уехала.
— Понятно. А дети?
— У меня был сын.
— Был?
Эдвард Мускен остановился и посмотрел на Харри:
— Я выражаюсь неясно, Холе?
Одна его седая бровь поднялась, на высоком чистом лбу появилась глубокая морщина.
— А я такой, — сказал Харри. — Мне все приходится объяснять по десять раз.
— Хорошо. У меня есть сын.
— Спасибо. А чем вы занимались до того, как выйти на пенсию?
— У меня было несколько грузовиков. «Мускен Транспорт». Я продал фирму семь лет назад.
— А дела шли хорошо?
— Вполне. Покупатели не стали менять название.
В гостиной они сели за стол, друг напротив друга. Харри понял, что кофе ему не предложат. Эдвард сидел на диване, скрестив руки на груди, будто желая сказать: «Ничего, переживем».
— Где вы были в ночь на двадцать второе декабря?
Еще по пути сюда Харри решил начать разговор этим вопросом. Разыграть единственный козырь прежде, чем Мускен прозондирует почву и поймет, что других у Харри нет. По крайней мере, посмотреть на его реакцию — может, она что-нибудь и подскажет. Например, есть ли у Мускена что скрывать.
— Меня в чем-то подозревают? — спросил Мускен. На его лице не проявилось ничего, кроме легкого удивления.
— Было бы лучше, если бы вы просто отвечали на вопросы, Мускен.
— Как вам угодно. Я был здесь.
— Как быстро.
— Что вы имеете в виду?
— Вы ответили, даже не задумываясь.
Мускен растянул губы в улыбке, а глаза остались печальными.
— Когда вам стукнет столько, сколько мне, вы будете прекрасно помнить те вечера, в которые вы не сидели дома в одиночестве.
— Синдре Фёуке дал мне список норвежцев, которые проходили с ним обучение в лагере в Зеннхайме. Гюдбранн Юхансен, Халлгрим Дале, вы и сам Фёуке.
— Вы забыли Даниеля Гюдесона.
— Да? А разве он не умер еще до конца войны?
— Умер.
— Так зачем же вы его назвали?
— Потому что он был с нами в Зеннхайме.
— Как я понял со слов Фёуке, в Зеннхайме было больше норвежцев, но только вы четверо пережили войну.
— Верно.
— А почему тогда вы вспомнили именно Гюдесона?
Эдвард Мускен пристально посмотрел на Харри. Потом в потолок.
— Потому что мы были вместе очень долго. Мы думали, он выживет. Да, мы почти верили, что Даниель Гюдесон бессмертен. Он не был обычным человеком.
— Вы слышали, что Халлгрим Дале умер?
Мускен покачал головой.
— Кажется, вас это не слишком удивило?
— Почему это должно было меня удивить? Меня бы сейчас больше удивило, если бы я услышал, что кто-то еще жив.
— А если я скажу вам, что его убили?
— Тогда да, это меняет дело. Зачем вы мне это рассказываете?
— Что вы знаете о Халлгриме Дале?
— Ничего. В последний раз я видел его под Ленинградом. Он получил контузию.
— Вы ехали домой не вместе?
— Я не знаю, как Дале и все остальные добирались назад. Самого меня ранило зимой сорок четвертого, когда в окоп попала граната с русского истребителя.
