Затем последовал еще один полководческий орден – Богдана Хмельницкого (трех степеней, 1943), учрежденный по предложению Первого секретаря ЦК Компартии Украины Никиты Хрущева в период освобождения республики от оккупантов. В 1943‐м появился солдатский орден Славы трех степеней, моделью для которого явно послужил Георгиевский крест. Цвета лент этих орденов были более чем сходны, так же как и статус. Первоначально планировалось, что орден Славы будет, подобно Георгиевскому кресту, иметь четыре степени, но Сталин решил сократить до трех, по аналогии с полководческими орденами. Одновременно с орденом Славы был учрежден высший полководческий орден Победы. Кавалером № 1 нового ордена для полководцев вновь стал маршал Жуков (10 апреля 1944-го), на сей раз в качестве командующего 1‐м Украинским фронтом – за освобождение правобережной Украины. В 1944 году моряки получили ордена Ушакова и Нахимова (оба – двух степеней).
Вернемся к вопросу о том, что это было и что означало. Русский эмигрант, социолог Николай Тимашев еще в 1946 году назвал эту политику – сознательную или, может быть, не вполне осознанную, представлявшую собой ответы на «вызовы дня», сложившиеся постепенно в определенную систему, – «великим отступлением». По его словам, «главной моделью в ходе Великого Отступления стала смесь элементов исторической и национальной культуры России с элементами, принадлежащими коммунистическому кругу идей и поведенческих стереотипов». «Великое отступление», выражалось, в числе прочего, в отказе от экспериментов в области образования, возврате к традиционным семейным ценностям, «возвращению» в качестве нормативного традиционного искусства и преследованию революционного, признание де-факто ценностей «общества потребления». Знаковой в этом отношении стала «Книга о вкусной и здоровой пище», выпущенная в 1939 году под наблюдением наркома пищевой промышленности Анастаса Микояна. Книга была напечатана в Лейпциге. Подавляющее большинство населения было озабочено добычей вообще какой-нибудь пищи, не задумываясь, здоровая она или нет, но тенденция симптоматична.
Тимашев писал:
Мысль, в общем, верная, правда, в отношении 1930‐х годов в СССР далеко не бесспорная. Скажем, попытки ликвидировать «религиозные пережитки» путем физического уничтожения священнослужителей в период Большого террора 1937–1938 годов явно противоречат концепции Тимашева.
Но вот другой фактор, на который указывает Тимашев, – военная угроза, ставшая среди прочего следствием «глупой политики попыток „советизации“ Китая» на востоке и борьбы с «социал-предателями» на Западе, представляется мне важнейшей причиной если и не «великого», то существенного отступления от революционных традиций и принципов интернационализма. И это сказалось прежде всего на армии.
Среди наиболее наглядных признаков изменений были ликвидация в 1943 году Коминтерна и смена государственного гимна: 1 января 1944 года советские люди проснулись под музыку Александра Александрова, а не под звуки «Интернационала».
Интеллигенция отнеслась к изменениям в области идеологии по-разному, но в целом скорее положительно. Труднее понять, как реагировали на историко-пропагандистские усилия власти крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения и костяк Красной армии.
Редкую возможность услышать голоса крестьян дает дневник Михаила Пришвина, жившего в годы войны в деревне недалеко от Переславля-Залесского и ставшего для крестьян «своим». Девятнадцатого августа 1942 года Пришвин записывает диалог двух крестьян, именуемых им (вероятно, условно) Иваном Кузьмичом и Петром Кузьмичом. Поводом к этому разговору послужило как раз учреждение орденов Суворова и Кутузова.
