О том, что буквально накануне оба поставили свои подписи на бумаге, подтверждающей длительный, на этот раз сроком уже на семь лет, мир между рязанским князем с одной стороны и епископом и орденом – с другой, никто из них не думал. Это была мелочь, совершенно не заслуживающая внимания.
К тому же разве не грозился сам боярин Коловрат, пускай и в приватной, ничего не значащей беседе с купцом, что Константин непременно разберется с епископом, причем не обязательно дожидаясь окончания перемирия. Тем более что договор заключен со схизматиком. По отношению к ним дозволялось все, да и святой престол в Риме всегда смотрел сквозь пальцы на подобные нарушения. А если уж схизматики были из числа злонамеренных, то есть набирались наглости противодействовать истинным служителям божьим, то тут и вовсе не могло быть никаких колебаний.
Лишь один-единственный раз, да и то в самом начале разговора, Волквин напомнил епископу:
– А ведь ты давал клятву, приложив руку к библии и целуя крест. Не боишься, что господь покарает тебя за ее нарушение?
На что отец Альберт хладнокровно заметил:
– Juravi lingua, mentem injratam gero.[100]
– Но все-таки это грех перед богом, – не унимался магистр. – Ведь как ни крути, а русичи – не язычники, а такие же христиане, как мы.
– Если ты про князя Константина, то он даже не схизматик, а самый что ни на есть еретик и первый враг нашей христовой веры, а, как ты знаешь, in hostem omnia licita.[101] И вообще, это была pia fraus. К тому же, сын мой, я думаю, что ты не станешь отрицать того, что даже священное писание устами всевышнего предоставляет человеку jus talionis.[102] Мы лишь возвратим то, что у нас было отнято, причем им же. – И епископ почти сердито посмотрел на ухмыляющегося магистра.
С некоторых пор отца Альберта раздражало все, что имело хоть какое-то отношение к рязанскому князю.
Дело здесь заключалось вовсе не в поражении под Кукейносом, хотя и оно сыграло определенную роль – кому охота проигрывать. Епископ со злобой вспоминал беседу, в ходе которой Константин не просто отчитал его как мальчишку, но и вел себя по отношению к нему даже с какой-то брезгливостью, граничащей с гадливостью.
Отец Альберт даже не подозревал, что если бы он удосужился помыться перед свиданием с рязанским князем, то и Константин бы не так сильно морщился.
Однако каждому человеку надлежит воздавать должное, ибо не может он иметь только недостатки или одни достоинства. Именно поэтому отец Альберт неохотно заметил:
– Надо признать, что рязанский князь и впрямь пока честно держит свое слово.
– Это потому, что он еще плохо знает тебя, святой отец, – хохотнул магистр и поспешил вернуться к главной теме разговора.
Уже через минуту они оживленно обсуждали все преимущества и недостатки предстоящего грубого нарушения договора.
– А не может так получиться, что ты не возьмешь Гернике? – опасливо уточнил отец Альберт.
– Не взять город, который защищает один десяток увечных ратников! – Волквин даже слегка обиделся. – Я брошу туда двести рыцарей, хотя на самом деле хватит и полусотни. Не пройдет и двух дней, как Гернике падет. Лучше ты не оплошай с Кукейносом, – порекомендовал он.
Епископ вздохнул, пожевал губами и заметил:
– Двести – это только на осаду. Но часть надо оставить на тот случай, если кто-то из местных жителей сумеет пробраться в Полоцк и предупредить схизматиков об опасности.
– Так ведь там тоже никого не будет, – возразил магистр.
– Зато они могут послать гонцов во все прочие города. Я боюсь, что до весенней распутицы они сумеют набрать несколько сотен ратников. К тому же не забывай, что люди рязанского князя хорошо владеют камнеметами, а тебе ведомо, какой урон они могут причинить в умелых руках.
– Ну хорошо. Я пошлю туда триста, нет, четыреста рыцарей, – покладисто согласился Волквин.
– Ты возьмешь всех.
– Всех?! На десяток русских ратников, к тому же увечных, – вспомни слова Петера – ты готов бросить тысячи рыцарей?! Воистину, святой отец, у твоего страха и впрямь очень большие глаза, – насмешливо усмехнулся Волквин. – И потом, почему ты посылаешь моих людей под Гернике? Если князь пришлет помощь, то их удар придется по мне, а это несправедливо.
– Их удар придется по нам обоим, потому что они начнут с Полоцка, который нам тоже надо взять, – пояснил епископ.
– По-моему, с Полоцком ты немного перехлестываешь, – усомнился магистр. – Такого Константин не простит.
– Полоцк будет нашим главным аргументом в торговле с рязанским князем, когда его полки вернутся к лету из степей, – пояснил епископ. – Я думаю, что он согласится позабыть про Кукейнос и Гернике, когда услышит, что мы готовы без боя выйти из Полоцка.
– А как мы будем делить добычу? – насторожился магистр, с подозрением глядя на отца Альберта и опасаясь, что эта хитрющая лиса в епископской сутане опять, как это не раз уже бывало, надует его с дележом, но его собеседник на сей раз мелочиться не собирался.
