Уильям Фолкнер
Красные листья
1
Оба индейца прошли через плантацию на тот ее край, где жили рабы, принадлежавшие племени. Здесь стояли два ряда сложенных из необожженного кирпича лачуг; все они были аккуратно выбелены известкой. Между ними протянулась узкая улочка, испещренная следами босых ног. Несколько самодельных игрушек немо лежало в пыли. Нигде не было и признака жизни.
- Я знаю, что мы тут найдем, - сказал один индеец.
- Чего мы не найдем, - ответил другой.
Время уже перевалило за полдень, но на улочке не видно было ни души; везде было тихо и пусто; из щелястых, обмазанных глиной труб нигде не поднимался дымок.
- Да. То же самое было, когда умер отец того, кто теперь вождь.
- Ты хочешь сказать, того, кто был вождем.
- Да.
Одного из индейцев звали Три Корзины. Ему было лет шестьдесят. Оба индейца сложением напоминали зажиточных бюргеров - плотные, приземистые, с брюшком; у обоих были большие головы и большие широкие землисто-коричневые лица с печатью какого-то мутного спокойствия, как на тех каменных изваяниях, которые иной раз видишь вдруг выступающими из тумана на гребне полуразрушенной стены где-нибудь в Сиаме или на Суматре. Солнце сделало их такими - палящее солнце и резкая тень. Волосы у обоих были как осока, уцелевшая после пала. У Трех Корзин в мочке уха была подвешена отделанная эмалью табакерка.
- Я давно говорю, что все это неправильно. Раньше не было рабов. Не было у нас негров. И можно было делать, что хочешь. У всех было сколько угодно времени. А теперь все время уходит на то, чтобы придумывать для них работу. Они не могут без работы.
- Они как лошади и собаки.
- У них нет ни капли разума. Непременно подавай им работу. Они еще хуже, чем белые.
- Когда Старый Вождь был жив, не приходилось искать для них работу.
- Верно. Мне не нравится рабство. Это неправильно. В старину люди жили правильно. А теперь нет.
- Ты же не помнишь, как жили в старину.
- Я слышал от тех, кто помнит. И сам старался так жить. Человек не создан для работы.
- Это верно. Посмотри, какое у них от этого тело.
- Да. Черное. И горькое на вкус.
- Ты разве ел?
- Один раз ел. Я тогда был молод и вкус у меня был неприхотливый. Теперь бы ни за что не стал.
- Да. Теперь их не едят. Невыгодно.
- Невкусное у них мясо. Горькое. Мне не нравится.
- Да и невыгодно их есть, когда белые дают за них лошадей.
Они вошли в улочку. Жалкие немые игрушки - фетиши из дерева, тряпок и перьев - валялись в пыли у побуревших порогов среди обглоданных костей и осколков сделанных из тыквы мисок. Ни шороха в лачугах, ни единого лица в дверях. Так было со вчерашнего дня, с тех самых пор, как умер Иссетиббеха. Но индейцы уже и сами знали, что тут найдут.
Они подошли к лачуге побольше размером, стоявшей в середине поселка. Здесь в определенные дни лунного месяца собирались негры и совершали первую часть обрядов, а с наступлением темноты переходили на реку, где держали свои большие барабаны. В этой комнате хранились разные мелкие принадлежности; магические украшения и записи обрядов - деревянные дощечки с нарисованными красной глиной символическими знаками. В середине комнаты под отверстием в крыше был очаг с остатками золы и подвешенный над ним железный котел. Ставни на окнах были закрыты, и в первую минуту после яростного солнечного света индейцы ничего не могли различить - только какое-то движение и тень, где поблескивали белки глаз: казалось, в комнате полным-полно негров. Оба индейца остановились на пороге.
- Ну вот, - сказал Три Корзины. - Я же говорю, что это неправильно.
- Не нравится мне здесь, - сказал другой.
- Запах, да? Это оттого, что они боятся. Они пахнут не так, как мы.
- Уйдем отсюда.
- Ты тоже боишься. Я это чую по запаху.
- Может быть, мы это Иссетиббеху чуем.
- Да. Он знает. Он знает, что мы тут найдем. Он, еще когда умирал, так уже знал, что мы сегодня тут найдем. - Из комнаты навстречу индейцам шел острый запах, в густой тени поблескивали глаза негров. - Вы меня знаете. Люди прозвали меня Три Корзины. Тот, кого мы ищем, убежал. - Негры не отвечали. В знойном неподвижном воздухе запах от негров, от их тел, казалось, шел волнами, то усиливаясь, то ослабевая. Казалось, они все, как одно существо, думают о чем-то чуждом и непостижимом. Они были как притаившийся в темноте осьминог, как разрытые корни огромного дерева. Как будто только что подняли пласт земли и под ним обнаружился большой перепутанный вонючий клубок скрытой от света и внезапно потревоженной жизни.
- Ну же, - сказал Три Корзины. - Вы знаете, зачем мы пришли. Тот, кого мы ищем, убежал?
- Они что-то думают, - сказал другой индеец. - Уйдем отсюда.
- Они что-то знают, - проговорил Три Корзины.
- Ты думаешь, они его прячут?
- Нет. Он убежал. Он убежал еще вчера вечером. То же самое было, когда умер дед того, кто сейчас вождь. Мы его три дня ловили. Три дня Дуум не мог уйти в землю, он говорил: "Я вижу моего коня и мою собаку. Но я не вижу моего раба. Что вы с ним сделали, почему не даете мне успокоиться в могиле?"
- Они не хотят умирать.