Радлов сразу двинулся к бригадиру – тот сидел в своей невзрачной будке в виде деревянной коробки с двухступенчатым крыльцом.
– Давно тебя не было, Петр Александрович! – поприветствовал его бригадир. – случилось что-то или… по производству?
– Случилось, – Петр несколько раз кивнул. – Посторонних не было у вас? Мужичок такой с кривым лицом, улыбается – знаешь?
– Да, он же в прошлом году приходил за тебя просить. Лука, кажется. Не видел. Я его хорошо запомнил – глаза у него такие… такие.., – бригадир не смог закончить мысль и оборвал себя сухим и однозначным: – Нет. Не было.
– А то ушел куда-то. А он не в себе после смерти сына.
– Так это у него сын умер? Слышал что-то, наши же рабочие у вас могильщиками подрабатывают по необходимости. Детей терять всегда тяжело.
Радлов промолчал. Развернулся к двери, приоткрыл ее, запуская в помещение волну приглушенного грохота, однако остановился и спросил, почувствовав нечто вроде озарения:
– А локомотив старый, который у леса стоял, куда дели?
– Так у завода он. Перегоняли ночью, кажется. Но не мы, другой кто-то.
– Зачем?
– Да пес его знает! Ходили разговоры, что через ту станцию пустят ветку напрямик до Города, чтоб быстрее готовую медь отвозить. А уж правда или нет, неизвестно.
Радлов кивнул, выбрался из будки и спешно ринулся к машине.
– Что, не видели Луку? – поинтересовался Матвей.
– Не в том дело! – громко, чуть ли не криком, ответил Петр и от воодушевления затараторил, слепив все слова воедино: – Я ж без сна-то совсем отупел, не сообразил!
– Чего не сообразил?
– Лука в последнее время заводом интересовался, вроде даже ходил туда однажды. Там он. Чует мое сердце, там он!
Локомотив громоздился на заводской территории, за забором, втиснутый аккурат между двумя рыжими строениями. Радлов сразу побежал к нему – подтянулся на перилах, отчего те прогнулись и чуть не переломились под его весом, взобрался на площадку вокруг котла и протиснулся в кабину машиниста.
Лука сидел там, забившись в самый угол. По лицу его градом стекал пот, само лицо было изможденным и от улыбки скошенным набок. Тут до паровоза доковылял дед Матвей и тоже вскарабкался по перилам.
– Слава те Господи! – воскликнул старик с облегчением, приметив в темноте обувщика. – Я ужо боялся, что все, не отыщем.
– Лука, – позвал Петр. – Пойдем отсюда.
Лука приложил палец к губам, призывая всех к тишине, и не сдвинулся с места. Не зная, что делать, Радлов устало присел рядом с ним и принялся разглядывать металлические стены, проеденные грибком насквозь. Через них внутрь проникали ниточки света, хлипкие и как будто совершенно неуместные.
– Вы зачем здесь? – шепотом спросил обувщик.
– Ты… узнаешь нас, да? – голос Радлова трепетал от робкой надежды.
– Да. Конечно узнаю, Петя. Разве можно иначе?
Матвей от радости расплылся в широкой улыбке, обнажая наполовину беззубый рот, и издал какой-то восторженный, но нечленораздельный звук.
– Теперь-то без меня справитесь, – сказал он. – Пойду, расскажу в поселке, что все обошлось.
– Погоди! На машине ведь приехали, я тебя довезти могу.
– Да я пройдусь лучше, – сказал старик. Видно было, что его буквально распирает от неуемной, негасимой жизнерадостности. – А то от машины ужо голова гудит.
Он распрощался со всеми и исчез.
Лука и Радлов несколько минут сидели в безмолвии, потом Радлов не выдержал и осторожно поинтересовался:
– Почему ты здесь?
– Я убегал, – ответил обувщик и судорожно сглотнул. – Убегал от… от кого-то… не помню. Тут мертвые повсюду, Петя! Их на завод привозят на этом самом локомотиве! Кажется, со всех окрестных кладбищ собирают.
– Успокойся, Лука. Привиделось тебе. Никаких мертвецов на заводе нет. Там вообще никого нет.
На последней фразе Петра передернуло от страха, он весь ссутулился и сам почти забился в противоположный угол. Впрочем, в любом случае он занимал полкабины.
– Пошли ко мне, – предложил Радлов, набравшись смелости и отлепившись от дырявой стены. – Тома обрадуется. И вообще… куда тебе одному?
Добрались на внедорожнике минуты за две. Тамара встретила их вздохом облегчения – так, как будто ей пришлось весь день таскать за собой мешок с камнями, и вот теперь мешок наконец дозволили снять.
– Ты проходи на кухню, – приговаривал Петр, помогая гостю раздеться. – Ужинать будем. Потом спать. Сон – он лечит, это хорошо. Во сне все забывается.
Проходя мимо жены, он шепнул ей на ухо:
– Узнал, представляешь? Имя мое вспомнил. Ко врачу-то можно и погодить.
Ел Лука жадно и много, от нетерпения почти захлебываясь супом. Два раза закашлялся, так что хозяину дома пришлось бить его по спине.
После ужина ему постелили в большой зале наверху. Сам Радлов остался на кухне, как неприкаянный. Глядел в оконце, упиравшееся в пол, чувствовал, как ноги его легонько гудят после тяжелого дня, и пил горячий чай, чашку за чашкой – руки хотелось чем-то занять, а дел никаких не имелось.
Вскоре к нему заглянула Тома, закутанная в ночной халат.
– Пошли уж со мной, что ли, – произнесла она снисходительно. – Куда ж тебя девать.
– Ты ведь знаешь, я не сплю. Помешаю еще, чего доброго.
