– В православном женском монастыре, – восторженно добавил Нотгер.
Тут вмешался Гунтер Райсенфельс, медик:
– Каждый умирает по-своему, но одинаково страшно. А потом все едино, растворишься ли ты в формалине, препарируют ли тебя студенты, изгложут черви или сожгут в крематории, и ты дымком улетишь в трубу.
Вероника Флекер, еврейка, которая вместе со мной окончила лицей имени Хонтеруса в Кронштадте, а теперь изучала русский, встала и сказала:
– Неужели действительно не важно, что произойдет с тобой после смерти? А если ты не упокоишься в земле, а рассеешься в воздухе, исчезнешь каплей в бескрайнем море? Может быть, лучше, если тебя с любовью предадут земле, положат в могилу, на которую кто-нибудь сможет принести цветы? Для нас, евреев, самое ужасное – это как в псалме сказано о мертвых: «И место его уже не узнает его»[64].
И с этими словами она тихо села.
– Значит, так все кончается, – заключил Нотгер, расположившийся в президиуме за накрытым красной скатертью столом.
Я объявил перерыв.
Затем Пауле Матэи предстояло прочитать вслух новеллу Томаса Манна «Платяной шкаф». После сложного доклада, который предложила нашему вниманию Элиза, хоть что-то полегче. Дойдя до того места, где поселившийся в отеле ван дер Квален обнаруживает в шкафу голую девицу, Паула вдруг стала заикаться, запинаться и надолго замолкать. Чем увлекательнее делалось чтение, тем хуже было слышно. Она смешалась, захлопнула книгу и сказала с отсутствующим видом:
– Голой спрятаться в гостиничном шкафу! Вот до чего может дойти девушка, одинокая и отчаявшаяся!
Аудитория демонстрировала участие, однако сочувствие это разбавлялось тайным весельем.
Фрида Бенгель, студентка с ярко-голубыми глазами, которой родители запретили выходить за румына, поднялась с места и негодующе заявила:
– Перестаньте смеяться! – Хотя никто и не смеялся вслух. – Перестаньте! Покинутая девица – старинный мотив фольклорной поэзии, он встречается и у нас, саксонцев: «Пойду я во стольный град и не ворочусь назад», – говорит юноша, а сам думает – «А тогда я ворочусь, когда почернеет гусь». Но вот что я вам скажу, молодые люди: все меняется. До конца века вы еще сами увидите, как мы, девушки, будем вас бросать, а вы будете проливать горькие слезы. Вот тут-то вы и начнете вопрошать: «Когда же ты вернешься, возлюбленная?» А возлюбленная вам в ответ: «Когда вместо дождика буйволы с неба посыплются и лошади Пасху отпразднуют».
– Кто дочитает новеллу? – Я оглядел ряды слушателей; желающих не нашлось. – Кто поможет Пауле?
Любен встал с места во втором ряду, с мрачным видом подошел к нам, поднялся на трибуну, от волнения громко посасывая дупла плохих зубов. А потом все увидели, как он погладил Паулу по голове, откинув ей волосы со лба, даже на миг прижался щекой к ее макушке и сказал: «Дорогая Полиночка, покажи мне, где ты остановилась». Любен Таев читал Томаса Манна по-немецки, но с болгарской интонацией и венгерским акцентом. И все наконец поверили, что он действительно болгарин, а не шпион. И с уважением приняли к сведению, что несчастная любовь иногда возникает не только в любовном треугольнике, но и в результате цепочки линейных отношений, просто так: Любен любит Паулу, Паула любит неизвестного, имя которого нам так хочется узнать, неизвестный любит другую, а та в свою очередь опять-таки кого-то другого – и так до бесконечности.
Я поблагодарил Любена и вполне искренне пожал ему руку, обрадованный, что не Элиза погрузила его в такую скорбь и отчаяние.
Дитрих Фалль, студент консерватории, крикнул, обращаясь к залу:
– Не забудьте, завтра вечером в ризнице евангелической церкви репетиция церковного хора. Будем повторять программу концерта на Страстной неделе. Для начала «
Неделя прошла быстро. Но хватит и дня, чтобы тебя раздавить. Хватит и часа, чтобы тебя погубить. Сейчас раннее утро. Я сижу скорчившись под привинченным к стене столиком, и предаюсь воспоминаниям, которые хотел бы вычеркнуть из памяти.