- Однако до того, как придет единая власть, помогите мне. Я дал вам все, что мог; благодаря мне вы сильны и богаты. Я предоставил вам земли, воздвиг для вас храм. Я стремлюсь к тому же, к чему стремитесь вы.
- Это правда.
- Так помогите мне.
- Не можем. На пруссов пойдешь?
- На пруссов не пойду. Я пойду на братьев.
- Мы это знали.
- Нет, не знали, я сам не знал.
- Но мы знали.
- Вы служите кесарю?
- Мы служим Храму.
- Вы служите Гробу Господню?
- Мы служим Храму.
- С кем вы?
- Мы сами по себе. Кто с нами - пусть идет с нами.
- Помогите мне.
- Чего ты хочешь?
- Корону.
Трое рыцарей вскочили с мест, гремя мечами. Только Вальтер фон Ширах остался сидеть за столом, подперев кулаками подбородок и глядя перед собой, словно не видел ни своих соратников-тамплиеров, ни князя сандомирского. Глаза его были задумчивы, рыжеватая окладистая борода, отпущенная по новой моде, золотилась в свете лучин. Время от времени он покашливал.
- А помнишь, князь Генрих, - сказал он погодя, - как ты приносил клятву Бертраму де Тремелаи? Разве ты клялся на короне?
- Нет, я клялся на мече.
- Так обнажи меч и ударь на нас!
- Не могу. Я клялся в верности ордену. Кроме того, вы мне понадобитесь.
- Но не теперь.
- Значит, я должен идти один?
- Да, князь.
- Я вам это не прошу.
- И мы не простим.
- Ну что ж, обещаю: я пойду на пруссов!
- Обещаешь. Но пойдешь ли?
- Увидите. Не вам упрекать меня в малодушии!
- Послушай, князь, - сказал Эгидий. - И мысли твои, и речи весьма для нас обидны. Мы оскорблены. Ты знаешь, мы здесь трудимся не для кесаря, не для папы. И над кесарем и над папой стоит тот, кому подчиняются и кесарь и папа: бог! Мы трудимся ради мира божьего и ради братьев наших. Нам безразлично, кто сядет на краковский престол. Даже если это будешь ты, наш благодетель.
- Но ведь вам это выгодно!
- Неизвестно, что для нас важней и в чем наша выгода. Пребудь с господом, князь сандомирскнй!
Все встали.
- Я не останусь тут на ночь, - сказал Генрих. - Герхо, вели подать коней!
Они вышли во двор. Темень стояла, хоть глаз выколи. И вдруг где-то далеко за опатовскими полями вспыхнул огонек. Он разгорался, сверкал, обрастая алыми языками. За ним второй, третий. И в стороне Свентокжиских гор что-то загудело, будто ветер буйный, - это били в бубны. Потом послышались крики, вспыхивая и угасая, как искры. И по всей опатовской округе, на горах, в лесах, в рощах, загорелись костры. Коралловыми ожерельями окружили они поля, а в лесах все громче, все напористей рокотали бубны. И отдаленный гул людских голосов надвигался все ближе в ночном мраке.
По сандомирской дороге мчались всадники с факелами, стрелой пролетая мимо темных опатовских строений. Ни один огонек не зажегся им в ответ, тамплиеры велели погасить даже лучины. Генрих придержал коня у паперти храма, - казалось, то стоит бамбергская конная статуя святого Георгия, которому мастер придал лицо князя сандомирского. Долго смотрел Генрих, как подымается вся округа, как несутся гонцы с вестью, возможно, сулящей ему славу, осуществление его мечты. Генрих пробуждался от долгого сна, теперь он мог сказать:
- Наконец-то!
Белые плащи крестоносцев скрылись в обители. Только Вальтер фон Ширах, старый товарищ, немного постоял во дворе. Но вот и он направился к двери, с грустью молвив:
- Делай, что задумал! Бог в помощь, Генрих!
31
В просторных лугах на правом берегу Вислы стали лагерем рыцари и ратники, созванные Генрихом и Казимиром. Куда ни глянь, всюду шатры, повозки, костры да рогатки и заставы, ибо каждый род расположился отдельно. Из замка многолюдный лагерь был виден как на ладони. Собралась там вся сандомирская знать, и хотя объявлено было только о походе на пруссов, которые-де готовятся напасть на сандомирское княжество, однако многие подозревали, что пруссы - всего лишь предлог. А кое-кто победней с вожделением поговаривал о Кракове и о Познани, городах торговых, богатых. Находились и такие, которым мерещился Киев.
Особенно хороша была дружина Вита из Тучемп, самого могущественного среди приверженцев Генриха, - уступал он только Яксе и Святополку. Но те еще не явились - выпущенные Казимиром на свободу, они отправились в Мехов, чтобы привести свое войско. Дзержко, брат Вита, привел отряд каких-то чудных воинов, вооруженных огромными луками, - по целым дням они упражнялись в меткости, стреляя на лету голубей, куропаток и даже простых ворон. Косоглазые, устрашающего вида лучники Дзержко напомнили Генриху и его друзьям свирепых обитателей Дамаска. Печенеги то или хозары? И где их Дзержко раздобыл? - спрашивали себя оба князя, с опаской поглядывая на этих дикарей.
Генрих и Казимир проехали по лагерю. Вильчекосы подрались с Хоромбалами из-за каких-то сухих щепок на подпалку. И те и другие толпой окружили князя, требуя разобрать их спор. На следующий день было назначено выступление, и Генрих досадливо морщился, слушая их жалобы и взаимные попреки. Однако надо было навести в лагере порядок - у Генриха еще стояли в памяти свары иерусалимских военачальников.
