Перед вечером в реку вошли пять отличных пловцов — разведчики. Установили, что грунт подходящий, но глубина до четырех метров. Это превышает технические нормы. Но что делать? Война не раз требовала пересмотра различных теоретических и практических нормативов.
Придется рисковать и нам.
Командир корпуса не уходит из моей бригады. Работать, распоряжаться мне не мешает, но ко всему присматривается, сам проверяет подготовку машин. По всему видно, генерал здорово волнуется, хотя виду и не подает. Перед самым выходом спрашивает у меня.
— Какой танк думаешь первым пустить?
— Комсомольский экипаж Шапошника. Вчера младшего лейтенанта в партию приняли. На партийном бюро он попросил в первом же деле поручить ему самое опасное задание.
Шапошник уже забирается на башню танка. Он так и переправится стоя на танке. Механик-водитель, когда машина в воду погрузится, видимость потеряет, вот командир через танкофон и будет ему команды подавать.
Генерал молча кивает головой: можно!
— Вперед! — показываю я на противоположный берег.
— Вперед! — передает Шапошник по танкофону механику-водителю.
Машина медленно, словно ощупью, трогается с места, спускается с пологого берега. Еще не полностью стемнело, и мы видим, как командир погружается в воду. Сначала по пояс, потом по грудь. На этом уровне вода держится некоторое время, а затем начинает отступать. Комсомольский экипаж благополучно преодолевает реку.
— Вперед!
В путь отправляется очередная машина.
На лбу командира корпуса собрались глубокие складки. На переносице подергивается черточка. Он волнуется, не знает, что делать с руками. То сложит за спиной, то опустит в карманы, то начинает вдруг обдирать кожицу с ивового прута. Я курю папиросу за папиросой…
Ночь на исходе. На востоке алеет заря. Пенистые гребни волн окрашиваются нежно-розовыми тонами. А танки все идут по дну. Командиры коротко сигналят: «Правее!», «Так держать!», «Не торопись!..»
Кравченко бросает взгляд на всплывающее над горизонтом солнце, вокруг которого образовалась золотистая корона из легких прозрачных облачков, и снова, не отрываясь, впивается в реку.
Проходит еще тридцать минут, и вся 20-я гвардейская оказывается на том берегу.
Генерал-лейтенант облегченно вздыхает, улыбается:
— А ты говоришь — преграда! Понадобится, так наши танки и море вброд перейдут…
К вечеру весь корпус сосредоточивается у Днепра. О, эта преграда посложнее Десны!
Разведка узнает от жителей, что утром, уходя за реку, гитлеровцы потопили поблизости два буксира.
Приказываю поднять их. Помогают нам в этом местные жители.
Я стою у реки, разглядываю лесистый противоположный берег и думаю: что ждет нас там, какие сюрпризы подготовил противник?
Мимо проходит молодой боец из мотобатальона. В левой руке его котелок с водой.
— Откуда вода? — спрашиваю.
— Днепровская, товарищ гвардии полковник. Ребята говорят, надо хотя бы по глотку выпить, авось на душе легче станет. Киев рядом. Печерская лавра. А мы тут застряли, не двигаемся…
Интересная логика у солдата. Только утром переправился через Десну, а теперь уже в Киеве хочет быть. Не удивительно! В последнее время все привыкли только вперед идти. Малейшая задержка — и уже недовольны: «Застряли, не двигаемся…».
В землянке одного из взводов мотострелкового батальона веселое оживление.
— Ну скажи, дорогой, какой из тебя гвардеец, — слышался откуда-то из глубины помещения басовитый голос. — Тебя, поди, и в армию-то по ошибке призвали, забыли, что ты несовершеннолетний.
Последние слова насмешника покрывает раскатистый хохот бойцов.
Мне ясно: подтрунивают над молоденьким стрелком Довженко, прозванным мизинцем. Он действительно маленький, щупленький и немного смешной. Но прозвище ему приклеили вовсе не за рост. В пути на фронт маршевая команда, с которой он следовал, попала под артиллерийский обстрел. Васе Довженко, сидевшему по нужде за кустами, осколок попал в левую руку и оторвал мизинец. С тех пор прозвище закрепилось за ним.
Вообще Вася боец не робкого десятка, за смелость и находчивость в бою товарищи уважали его. Но это не мешало им при каждом удобном случае разыгрывать паренька. А он нервничал, горячился, лез в драку, и это еще больше подогревало остряков.
Наконец нас заметили.
— Смирно! Товарищ генерал армии, первый взвод мотобатальона двадцатой гвардейской танковой бригады находится на отдыхе! Докладывает дневальный гвардии рядовой Довженко.
— Вольно! Садитесь, товарищи.
По землянке проносится едва уловимый шепот: «Ватутин… Командующий фронтом».
Дневальный продолжает стоять. Он бледен. На его лбу выступают капли пота.
— Так вы — Довженко? — переспрашивает командующий. — Василий Довженко?
— Я, товарищ генерал!
Ватутин задумывается:
— Фамилия что-то знакомая. Скажите, это не про вас писала недавно фронтовая газета?
Кровь ударяет в лицо бойца. Щеки становятся пунцовыми.
— Про меня, — смущенно опустив глаза, докладывает он.
— Это под Ромнами было, — подсказывает кто-то. — Василий там фашистскую пушку подбил и расчет уничтожил.
