Красные цепи полностью

Тонкие, как спицы, яркие лучи фонарей выхватывали из темноты покрытый густой пылью пол, ржавеющие завалы какого-то искореженного оборудования, приоткрытые двери, ведущие то к темным лестницам, то в крошечные подсобки, то в другие такие же огромные и захламленные помещения. Алина осторожно переступала через листы железа, груды мусора, глядя под ноги, где свет фонарика выхватывал из темноты то пластиковые грязные бутылки, то обрывки старых спецовок, то заплесневелые слипшиеся стопки истлевших бумаг. Душный спертый воздух пах сырой штукатуркой. Гронский свернул направо, и они пошли по узкому проходу мимо громоздящихся по обе стороны металлических остовов мертвых станков, словно сквозь огромный могильник индустриального века. Впереди замаячил прямоугольник тусклого серого света. Гронский выключил фонарик, взял Алину за руку и повел вперед, к приоткрытой двери, ведущей на пандус перед длинным низким зданием склада. У самой двери он остановился и прошептал ей прямо в ухо:

— Впереди деревянные штабеля, видишь?

Алина кивнула.

— Бегом, но тихо!

Алина снова кивнула. Гронский пригнулся и бесшумной тенью выскользнул из двери, стремительно метнувшись вперед. Алина выкатилась за ним следом, думая только о том, как бы не упасть и не растянуться на виду у тех, кто видеть их совсем не должен. Через несколько секунд она уже переводила дыхание, сидя рядом с Гронским и прижавшись спиной к огромному штабелю деревянных паллет, сросшихся от грязи и сырости и источающих тяжелый запах плесени. В узкие щели между паллетами как на ладони была видна большая пустая площадь, трехэтажное здание управления по левую руку и огромный заводской корпус справа. Никакого движения не наблюдалось на погруженной во мрак территории, ни одного звука не доносилось из черных провалов окон и дверных проемов. Тишина была абсолютной и мертвой, и, если бы не гулкие удары сердца, отсчитывавшего вязкие длинные секунды, можно было подумать, что и само время тут застыло в неподвижности. Но оно все же двигалось, медленно, но неотвратимо приближая неизбежное.

— Вот и первые гости, — прошептал Гронский.

Алина услышала далекий мягкий рокот мощных автомобильных моторов, а потом из темноты между заводских корпусов вырвались яркие лучи фар, плавно очерчивающие пространство. Алина прильнула к щели между гнилыми деревянными досками и увидела, как на площадь один за одним медленно въезжают три длинных черных автомобиля.

Чем ближе время подходило к полуночи, тем больше в душе у Шута росли два противоположных чувства: страх и надежда.

С каждым звонком Абдулле, когда он ровным голосом докладывал, что на вверенной ему территории все благополучно и без происшествий, крепла надежда пережить эту ночь. Но каждый раз, убирая телефон, он снова встречался взглядом с серебристыми глазами сидящей перед ним женщины, и надежда отступала перед приступом страха. Две фигуры в черных бронежилетах и наглухо закрытых шлемах тоже не добавляли бодрости духа, как и отряд в несколько десятков человек, прибывший на завод пару часов назад. Шут видел две большие черные машины с погашенными фарами и темные силуэты, один за другим входившие на первый этаж здания. Хлоя на несколько минут спустилась вниз, потом машины уехали, и она вернулась. Шут понял, что если у него еще сохраняется надежда на счастливый исход сегодняшней ночи, то для Абдуллы такой надежды нет вовсе, но, тем не менее, исправно набирал его номер и бодро рапортовал о полнейшем спокойствии и тишине. В итоге к полуночи надежда стала твердой уверенностью в том, что все обойдется, а страх превратился в цепенящий и парализующий сознание ужас. Эти два чувства боролись за его сознание, как враждебные армии за обладание важной высотой, периодически полностью захватывая контроль над мыслями, так что Шут уже с трудом следил за разговором, который продолжала вести Хлоя.

— Я думаю, что страх — это естественная реакция современного человека на трансцендентное, — сказала Хлоя. Она закинула ногу на ногу, свободно расположившись в кресле напротив Шута и положив на колено блестящее лезвие длинного кинжала-танто. — Причем, чем больше человек отходит от традиционного осознания мира, тем сильнее этот страх. Согласись, что роман ужасов — это не просто книга о том, чего человек по тем или иным причинам боится. Такой жанр предполагает обязательное мистическое содержание. Странно было бы видеть предметом подобного произведения страх перед увольнением или лишением премии.

— От увольнения не умирают, — выдавил Шут.

Хлоя улыбнулась, и он почувствовал, как ужас на время снова взял верх над надеждой.