Красные цепи полностью

— Как странно, — заметил отец. — Он совершил свое первое убийство тринадцать лет назад, затих на долгие годы, а потом вдруг начал убивать направо и налево, как будто окончательно обезумел.

Алина пожала плечами.

— Так бывает, — сказала она. — Я не очень хорошо разбираюсь в судебной психиатрии, а у самого преступника, увы, уже ничего не удастся спросить, так что, кто знает, что творилось у него в голове.

— Как я понимаю, его убили при аресте?

— Это была случайность, — немного поколебавшись, ответила Алина. — Меня там не было, но, насколько я знаю, он пытался бежать через окно и ему отрезало голову разбившимся стеклом. Вот такая нелепая смерть.

— Разве ты не видела тела? — быстро спросил отец.

— Видела, конечно. — Перед глазами Алины ясно возник образ обезглавленного черного волка, лежащего среди сверкающих осколков стекла. — Видела. Голова была отрезана начисто, как гильотиной.

Сергей Николаевич кивнул.

— Значит, — медленно проговорил он, — ты совершенно уверена, что именно этот сумасшедший убил маму? И причиной всему было его безумие?

— Да, — твердо ответила Алина. — Я совершенно уверена в этом, папа.

Отец со вздохом откинулся на спинку и стула.

— Слава Богу, — вырвалось у него, и он замолчал.

Он молча сидел рядом с Алиной с бокалом вина в руке, и она вдруг почувствовала, что тишина на кухне перестала быть спокойной. В воздухе повисло странное напряжение.

— Папа? — позвала Алина.

— Да?

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что именно?

— Не знаю. Наверное, про маму. Про то, что случилось тогда.

Сергей Николаевич снова вздохнул, поставил бокал на стол и провел рукой по лицу. Напряжение стало еще более отчетливым, и Алина поняла, что подсознательно ощущала эту повисшую между ней и отцом недосказанность с того самого момента, как приехала к нему домой, и даже раньше: в его коротких телефонных звонках, его молчании, в том, как он, осторожно постучавшись, входил иногда перед сном в ее комнату для того, чтобы обменяться ничего не значащими вопросами и пустыми словами. Но если раньше она думала, что это связано с ней, с тем, что она, вот уже месяц занимаясь своим расследованием, ничего не рассказывает отцу о поисках убийцы и связанных с этим событиях, то теперь стало ясно, что и он сам все это время хранил в себе нечто, что не давало ему покоя, что-то, о чем он хотел рассказать, но не находил нужного времени, нужных слов, а может быть, и достаточно сил.

— Так о чем ты хотел сказать мне, папа?

— Видишь ли, — начал отец, глядя перед собой на ненастную ночь за окном, — все эти годы мне не давала покоя мысль, что в смерти мамы прямо или косвенно виноват я. Это было маловероятно, но, постоянно думая о причинах, по которым она была убита, я не мог найти иных, кроме тех, что были связаны со мной, с тем, что я тогда сделал. Но если ее убийство было просто случайностью, и все это дело рук какого-то сумасшедшего, то…

— Подожди, — перебила Алина. — О каких причинах ты говоришь? И что такое ты сделал? Это как-то связано с бизнесом? Ты думал, что это что-то вроде заказного убийства или мести?

— Нет, — ответил Сергей Николаевич. — Я думал, что причиной смерти мамы могли стать некоторые обстоятельства личного характера.

Он повернул голову и взглянул на Алину. Дочь смотрела ему в глаза твердо и строго.

Густые облака мелкого снега оседают на землю, как замерзающее на холодном ветру дыхание низкого неба. Снежная крупа тучами злобной ледяной мошкары бьет в лобовое стекло, мгновенно примерзая и образуя тонкую корку наледи, по которой со скрежетом елозят раздраженные дворники. Я еду быстро, но спокойно и уверенно, стараясь не привлекать внимания: так и следует ездить по городу, когда на поясе у тебя пистолет, в ножнах на плече боевой нож, а на заднее сиденье или в багажник скоро ляжет тяжелый вьюк с огнеметом.

По телефону Кардинал сказал мне, что я могу забрать оружие у человека, который будет ждать меня на Выборгской стороне, рядом с проходной какого-то завода, Бог знает действующего или уже заброшенного. Придется сделать небольшой крюк; впрочем, лишние десять минут езды по пустым дорогам ночного города не сыграют никакой роли.

Я проехал половину пути, когда телефон в нагрудном кармане пиджака ожил, заерзал и заголосил настойчивым сигналом звонка. Я немного сбрасываю скорость, достаю трубку, смотрю на экран и едва удерживаюсь от того, чтобы не ударить по тормозам. На этот номер я безуспешно пытался дозвониться весь день и весь вечер, слушая раз за разом бесстрастно вежливые ответы механического голоса. И вот теперь ответный звонок, и его звук, раздавшийся в ненастной ночи, кажется сигналом тревоги. Странно, но я не чувствую ни радости, ни облегчения — только нарастающее ощущение случившейся беды. Я отвечаю, но не успеваю ничего сказать, как слышу голос Кристины: она говорит путано, быстро и неразборчиво, задыхаясь от рыданий, и слова звучат нечетко, словно размытые слезами:

— Родион… приезжай скорее, пожалуйста… помоги мне… мне страшно… они приехали за мной…

На заднем плане я слышу монотонно повторяющиеся звуки дверного звонка и глухие удары.

— Что случилось?