Красные цепи полностью

Стало очень тихо. Огоньки свечей испуганно выпрямились и старались не трещать, ярко и ровно освещая завешанную коврами тесную комнату в старой квартире. Густой и тяжелый дым благовоний рассеивался, вытекая в холодную черноту зияющего дверного проема, как будто следуя за духом погибшей ламии. Алина обессиленно присела на край кровати и наклонила голову. Рука с пистолетом свешивалась между колен.

— Алина, — негромко позвал Гронский, — ты не могла бы…

Алина обернулась. Совершенно обнаженный Гронский лежал на кровати, крепко привязанный к высоким металлическим столбикам по краям, на его груди расходились края длинного пореза, из которого сочилась кровь, а тело еще хранило следы возбуждения. Алина покраснела и вскочила на ноги.

— Ой! Прости, я сейчас…

Она заметалась, схватила с пола пиджак и накинула его на Гронского.

— Спасибо, конечно, — ответил он, — но я имел в виду другое.

Он чуть пошевелил связанными руками. Алина покраснела еще больше и подхватила с кровати сломанный клинок.

— Да-да, я уже… сейчас все сделаю…

— Порежешься, брось! — окрикнул Гронский. — Руками.

Алина отшвырнула лезвие, успевшее перемазать ее пальцы кровью, и принялась распутывать тугие кожаные ремни. Через минуту она сломала себе ноготь и освободила правую руку Гронского.

— Все, спасибо. Дальше я сам.

Скоро он уже сидел на кровати, которая едва не стала его смертным одром, и, болезненно морщась, растирал затекшие руки и ноги. Алина снова села и искоса посматривала на него.

— Извини, — наконец сказала она. — Кажется, я испортила тебе свидание.

— Ничего страшного, — отозвался он. — Я уже и сам собирался уходить. Сегодня мое представление о том, что такое романтический вечер, несколько изменилось.

Алина почувствовала, как к горлу подбирается то ли плач, то ли смех. «Тише, дорогая, тише. Не время для истерик». Она отвернулась от Гронского, который уже встал и одевался быстрыми, точными движениями, бросила взгляд на тело Кристины и содрогнулась. На полу, скрючившись, подобно жертве пожара, лежало иссохшее, потемневшее тело мумии. Истончившаяся, как пергамент, коричневая кожа прилипла к костям, оскал безглазого черепа блестел сквозь спутанные черные космы, свисающие с остатков скальпа.

— Мерзость какая, — Алина передернула плечами, встала и сорвала с кровати окровавленную простыню. — Прикрою эту гадость, смотреть тошно.

Она набросила простыню на то, что всего несколько минут назад было цветущим телом молодой женщины, и посмотрела на Гронского.

— Не понимаю, что ты в ней нашел.

— А как ты меня нашла?

— Папа сказал адрес. Он с ней встречался когда-то. Тринадцать лет прошло, а он помнил, представляешь?

— Твой отец?

— Не говори. Сама в шоке. Особенно теперь.

— Значит, мама?..

— Да. Это из-за нее. Она виновата. А я ее застрелила. Взяла и застрелила.

Алина почувствовала, что начинает дрожать. Дрожь становилась все сильнее, колени тряслись, даже зубы начали выбивать какую-то несусветную дробь. Гронский присел рядом и обнял ее за плечи. Алина дернулась было в сторону, но он привлек ее к себе, прижал, и она ткнулась носом ему в плечо, а потом обхватила руками и замерла.

Они сидели так несколько минут, пока Алина не почувствовала, что дрожь унялась, и сердце успокоилось, словно отдышавшись после стремительного забега.

— Я в порядке, — сказала она. — Правда в порядке.

Гронский встал. Кровавая полоса проступила сквозь ткань белой рубашки. Он накинул сверху бронежилет и стал затягивать ремни.

— Подожди, — сказала Алина, — надо бы перевязать…

— Тебя тоже, — ответил Гронский. — Но на это нет времени.

Алина прикоснулась пальцами к лицу, поморщилась и отдернула руку: глубокие царапины болели и кровоточили.

— О, черт, — она посмотрела на окровавленные кончики пальцев и перевела взгляд на Гронского. — Ты сказал, нет времени… У нас еще есть какие-то планы на этот вечер?

— Да. Я еду за Некромантом.

— Я с тобой, — быстро сказала Алина. — И даже не думай возражать.

Гронский кивнул.

— И не собирался. Но для тебя есть особое поручение. Как насчет того, чтобы навестить свое прежнее место работы?..

Они вышли из квартиры через несколько минут и стали спускаться по пустой, гулкой лестнице. Коридоры и галереи были тихи и молчаливы, призрачные тени больше не таились в пыльных углах, витражи стали просто кусочками разноцветного тусклого стекла в треснувших окнах, тут и там темнели кучи мусора на грязном полу, и кляксами расплылись по стенам нелепые граффити вперемешку с бранными надписями.

— Подожди, — сказал Гронский, когда они уже спустились на один пролет. — Надо закрыть за собой дверь.

Он вернулся, повернул колесико замка, язычок которого с тихим лязганьем выскочил из паза, постоял пару секунд и с силой захлопнул дверь. Легкая дрожь пробежала по деревянным дверным косякам и старым стенам квартиры, и ее оказалось достаточно, чтобы иссохшее тело под окровавленной простыней рассыпалось серым прахом.

— Родион, где тебя черти носят? Мой человек примерз к мостовой, пока ждал. Ты в порядке?

— Пришлось решать один личный вопрос.