— Ну што? Опять к моим делам?.. Мёртвая свинья не боится кипятка — за отца не тревожься, сынок. Я лишнее не сболтну, а сболтну, каков нынче спрос. Дохожу уже… Да и глаз у меня на человека: Петруха не из докладных, даром што в лампасах. А што краснеть, Петруха? Тут Ивашка прав: молчать и не видеть — живее будешь. Этой науке мы всем народом обучены. Необученных нет, спрели косточки. Первое дело нынче — видеть не как есть, а как надо. Тут цельным народом обучались такому смотрению. Обманно, конечно. И опять-таки подлость для души, и нрав увечит, а только для жизни это наиважнейшая необходимость… Што на мою бритву глаза наложил? Диковинная? Сточена вся, — это верно, но и годков! С той германской принёс. С убитого унтера снял. Трофей.
Вера полощет в тазу стаканы, вытирает полотенцем, расставляет перед нами. Погодя соскрёбывает ножом кости со стола. Иван покашливает в ладонь, прохаживается, припадая по обыкновению на ноги. Прячу руки, не показываю Шубиным: измозолил-то до волдырей. Поглядываю на Ивана: не догадывается, что у нас было с Верой?
— Задним умом, скажете, наш Митрофаныч крепок. Смолчу — што есть, то есть. Винтарь мой много бы мог рассказать. Каюсь, лёгок был на внушения пулей. Будет на том свете спрос… Корёжит тебя, Ивашка? Помолчать бы мне, да? Скоро замолчу. Так везде орали да писали: «Светлое
Любезное дело, берут на поводок! Чужой мозгой думать начинаешь — в этом прочность власти. А ты человека портретами не дави, своих мыслей не лишай, дай своему прорасти. Правду не румянь, не подсовывай. Да нешто это пристойно — человека в гробу выставлять? Это што ж, мощи святые? Цари своих и то предавали земле, а они в какой власти были. Это мы в монастыри к святым мощам хаживали. Так нешто тот порядок перенимать?.. Не сходятся концы: вера коммунистическая, а на мощи положенная, на поклонении, на убеждении каждого в ничтожестве перед мощами. Я больше не верю ни в Бога, ни в вождей. Я верю в право всего живого по своему разумению жить. Я за это муки прошёл и дружков хоронил. Замахнулись мы на свободу, а без Бога, царей и молитв представить её — кишка тонка… Стало быть, рано было без царя-то, весь механизм жизни, всё понимание с ним срослись… А его под пули… Выходит, себя и расстреляли… Смерть, Ивашка, во мне — с того я и болтливый. Осенью помру… Об сетях и прочем хозяйстве потолкуем. Улья от Верки примешь, её научу. Не захочешь, Фёдору передашь — будет и вам доля. Фёдор не обманет. А теперь и пожевать, судари, времечко. Мёртвых в землю, а живых за стол! Мы-то пока есть, — стало быть, все за стол!
А я, перемалывая в себе сказанное, вдруг ловлю Ивана на том, что сам он тогда в спальне говорил нечто схожее, даже просил нас не распускать языки.… Да, это он при Кайзере сказал, меня это тогда ошарашило: «Народу нужны хлеб и палка. Люди уважают страх. Для нашего народа нужен крепкий хозяин, иначе расшатается Россия…» А ведь это мысли его отца. Об этом толкует и Даниил Митрофанович. Не в первый раз у них, видно, такого рода пересуды. Только, видать, в этот раз Иван не хочет, чтоб это было при мне…
Вера ворочает рыбу на сковороде: запах! Иван кладёт перед отцом с десяток пачек «Беломора».
— На кой, Иваш? Я ж к махре привык, — Даниил Митрофанович достаёт из внутреннего кармана кожушка коробку.
Это металлическая коробка из-под зубного порошка «Иридонт». В ней по-домашнему рубленый табак. Из того же кармана достает газетку, бережно отрывает лоскуток и сворачивает «козью ножку». Эта ловкость толстых корявых пальцев поражает.
— Думаете, я дед ворчливый… Ну думайте, коли так думается.
Иван отворяет дверцу печи, скатывает на ладонь уголёк, чуть подкидывая, подносит отцу.
— Што, Иван, прислуживаешь? Думаешь, замолчу, сдобрею? А я тебе возьму и скажу назло: грешно мужика в дурака при земле превращать. Плюнет он на всё. Какой бы разор ни был, а пропитание земля давала, коли по-умному. В НЭП за пару годков отъелись. За границу хлеб повезли, аж в двадцать третьем! После страшенного голода повезли! Это как понимать?.. Сдуру голодуем, по недомыслию и живодёрству. Земля всех до упора накормит, любезное дело. Добро вот оно, бери! Эх, головы! Все эти вожди, страдатели за народ, пророки — просто-напросто забегатели вперёд. Торопят жизнь, мутят, обрекают других на мучения. Ничего в них замечательного: мастера на байки и обман. По их вине боль, разор, каторга, и смерти. Жизнь должна по-естественному раскручиваться, без подгонки…
