Дураки пусть сами разбираются со своими проблемами. Очень забавно наблюдать, насколько по разному люди реагируют на комплименты. Одни милостиво принимают их, как еще одно неоспоримое доказательство собственного совершенства. Другие мучаются, подозрительно выискивая насмешку, и долго колеблются — поверить или возмутиться. Большинство ведется, а если я вижу, что человек готов возмутиться — надо просто добавить еще один комплимент или убедительным тоном повторить первый. Третьи верят — то, что было некрасивым еще вчера, вдруг, волшебным образом, за ночь похорошело. Такие в ответ на комплимент с энтузиазмом рассказывают о супер-диетах и чудо-зарядках. Четвертые выслушивают комплимент со скромным достоинством и легкой горечью: «наконец-то нашелся хоть один разбирающийся, в отличие от остальной толпы кретинов». Где-то я вычитала, что умная женщина верит комплименту только в момент его произнесения. Кстати, сама эта хитренькая фраза уже содержит комплимент-поощрение за диктуемое поведение. Я запомнила этот афоризм и долго считала себя умной женщиной, пока не развеселилась, поняв, что меня поймали на крючок элементарной лести и на несколько лет определили мое отношение к комплиментам.
Избавиться от диктата этого афоризма мне помогла другая фраза.
Как-то в разговоре со своим начальником я попросила его кратко охарактеризовать приехавшую к нам в командировку молодую женщину. Он мягко сказал: «Она верит комплиментам». Теперь я думаю, что любой комплимент правдив в лучшем случае наполовину. Другая половина — это доброта и щедрость сказавшего, или хорошее его настроение, или попытка чего-нибудь добиться. Татьяна комплименты воспринимает приятно. Благодарно оживляется, веселеет, не заносится. По крайней мере — пока. Ведь, как и у вина, у похвалы существует послевкусие: первая реакция может отличаться от выводов, какие хвалимый сделает, размышляя.
В знак признательности и доверия меня посвящают в некоторые аспекты личной жизни:
— Ты знаешь, у меня аллергия ужасная. От кошек чихаю, плачу. А от мужиков так вообще тошнит. Вот что делать? Лето, можно и зазнакомиться с кем-нибудь, а подойдет такой козел ближе чем на метр, и все, не могу, прямо выворачивает всю! Она изящным жестом показывает, в каком именно направлении ее выворачивает:
— От него и табаком несет, и перегаром. А когда жарко — еще и потом вместе с одеколоном, короче, полный ужас! Вот так и живу, что делать — не знаю!
Татьяна возмущенно смотрит на меня. Я сочувственно качаю головой.
На сто процентов я ей, конечно, не верю — мало ли какие причины может придумать обойденная мужским вниманием женщина, но представить себе ситуацию в чистом виде, — головокружительное удовольствие.
Готовый сюжет для комедии — жаждущая секса и телесных контактов знойная героиня с непреодолимой аллергией на мужское естество.
— Да, — я продолжаю сочувствовать. — А женщины?
— Что женщины? — Татьяна снова смотрит на меня так, будто я перешептываюсь с соседкой по парте.
— Не привлекают? Ну, вместо мужчин?
— Да нет, — она уныло машет маникюром в сторону окна, — что женщины, я сама вот — женщина. Полный смысл последнего высказывания ускользает от меня. То ли из него следует, что женщин она и так знает, как облупленных и покорять их неинтересно, то ли считает, что две одинокие женщины, сойдясь, не образуют пару, а просто удваивают одиночество. Будь у меня побольше времени, я попыталась бы добиться расшифровки высказывания, но пора закругляться и я, вооружившись сантиметром, перехожу к телесному контакту:
— Ну, Тань, давай мы тебя померяем — измерим, а то мне уже немножко некогда. Татьяна встает и начинает расстегивать тесную блузку. Я машу рукой:
— Необязательно! Я могу и так.
— Нет-нет, ты будешь лучше меня видеть. И потом, мне же нужно будет подумать, какой формы лифчик купить под такой вырез, вот ты мне и подскажешь. Обожаю подсказывать заказчицам про лифчики, цвет чулок, модель туфель и проч. проч.! В неглиже Татьяна слегка напоминает совкового пупса — такие во времена моего детства продавались вместе с пластмассовыми ванночками размером с ладошку. Конечно, у пупсов не было таких грудей, да и талия отсутствовала. Минут десять обмеряю терракотовые округлости и ямочки, записывая в тетрадку результаты, попутно хвалю загар и гладкость кожи — что есть, то есть.
Вот и все, первое свидание подошло к концу. Договариваемся созвониться, и, из мягкой прохлады комнаты, через полумрак прихожей, Татьяна выходит на белый асфальт и удаляется в слюдяное сверкание зноя, четко постукивая каблуками, слегка сутуля полные плечи, обтянутые черным кружевом. Я смотрю ей вслед из кухонного окна и придумываю другую Татьяну — в льняном светлом платье и коричневых плетеных сандалиях на пробковой подошве. Она стоит на носу катера, что идет в Коктебель, ветер беспокойными пальцами треплет ее выгоревшие пшеничные волосы, смеясь, она пытается придержать их рукой и слушает мужчину, который, обняв ее за талию, что-то говорит, касаясь губами аккуратного ушка. И пахнет от него чем-то хорошим.
