— Не унывайте, ребята, — говорил красноармейцам во время коротких передышек между боями, — успехи белых — временное явление. Сейчас мы их задержим, остановим. А подойдет подкрепление, оно уже близко, и ударим, только пятки у них засверкают.
Так оно вскоре и получилось. Подошли резервы и белым был нанесен сокрушительный удар. Бугульма осталась советской.
Беспощаден был Гашек ко всякого рода проявлениям анархизма, к тем, кто занимался спекуляцией, саботажем, одним словом, вольно или невольно подрывал веру в Советскую власть. В эти моменты, кажется, трудно представить себе более сурового, гневного человека, чем Гашек. Зато каким добрым, чутким становился он, когда надо было помочь бедным.
Пришел как-то в комендатуру крестьянин. Спрашивает какого-нибудь начальника. А в чем дело — объяснить не может. Плачет только.
— Давай к Гашеку, он разберется, — предложил дежурный.
Долго разбирал Ярослав неграмотные каракули на листе бумаги. Наконец понял, что у «гражданина Микуленской волости Андрея Кеняева случилось несчастье». Ездил в Казань и по дороге пали лошади. «В настоящее время, — читал далее Гашек, — осталось 12 человек семейства без лошади». А в заключение буквально крик души: «Помогите нашей бедности. Наше семейство должно погибнуть безлошадной силы».
Гашек на минуту задумался. Представил себе трагичность всего случившегося. Но как, как помочь семейству, когда идет такая ожесточенная борьба с врагами за Советскую власть, когда каждая копейка, каждый кусок хлеба на особом счету. Все для фронта, все для армии.
Значит, отказать? Сослаться на сложное положение? А как же двенадцать человек?
И Гашек карандашом на бланке коменданта Бугульмы торопливо пишет: «В Чрезвычайную Комиссию. Прошу оказать Киняеву всякое содействие».
Когда крестьянин ушел, он немедленно связался по телефону с комиссией, объяснил суть дела, убедил товарищей помочь человеку.
Сердечную заботу проявлял и о военнопленных. Вот, к примеру, 25 ноября обращается в военный комиссариат: «Препровождаю к Вам 16 пленных, возвращающихся из Австрии и Германии на родину, но в виду задержания при переходе через фронт им следует ждать здесь до особого распоряжения. При посредстве Ревкома им найдется, быть мажет, работа. Предлагаю Вам открыть питательный пункт для военнопленных русских. Обратитесь в Ревком за средствами…»
Все предусмотрено: и работа, и питание, и средства. Кто знает, может быть, когда помощник коменданта писал эти слова, ему вспоминались дни пребывания в Дарницком, Тоцком лагерях: холодные, грязные бараки, полуголодное существование, бесчеловечное отношение начальства…
«Этим русским пленным тоже пришлось испытать на чужбине немало горького, — думал Гашек. — Так разве может Советская власть быть безразлична сейчас к этим людям, не согреть их душевным теплом?»
Разумеется, не только Гашек проявлял живое участие в судьбах простых людей. Более того, именно многие из тех, кто его окружал, особенно коммунисты, служили Ярославу примером бескорыстного служения народу, необычайной чуткости к людям. Собственно, тесное общение со многими замечательными политическими работниками, дружба с ними обогатили Гашека, научили оценивать события с точки зрения интересов народа.
Среди тех, кто оказал особенно значительное влияние, был большевик ленинской закалки, сормовский рабочий Иван Дмитриевич Чугурин. Не раз встречались они в политотделе Пятой армии, которым руководил Иван Дмитриевич, иногда их беседы затягивались надолго.
Однажды Чугурин попросил дать разрешение (только комендатура имела на это право) на реквизицию валенок.
— Понимаете, наши сотрудники уж очень плохо одеты, а им много приходится ходить.
— Да, — согласился Гашек, — морозы начались крепкие. Старожилы говорят, прежде давно таких крепких не бывало.
— Ну, что это за морозы, — улыбнулся Чугурин. — Вас бы в Сибирь.
— За что? — пошутил Ярослав, — я разве в чем проштрафился?
— Это так, к слову. Несколько годков назад я сам побывал там. В Нарыме.
— И понравилось?
— Точно. Да так, что остался там надолго. Царская охранка заботу душевную проявила. Очень не хотела отпускать, нравился ей. Зато встретился там со старыми друзьями. Особенно рад был Якову Михайловичу Свердлову.
— Вы знакомы с ним? — обрадовался Гашек.
— С давних пор. Еще в екатеринбургском подполье вместе работали. И в Нарыме жили дружно, много сделали. А летом двенадцатого Яков Михайлович пытался бежать из ссылки на рейсовом пароходе. Да на беду нашу, лодка, на которой мы везли его к судну, перевернулась… Бросились на выручку, спасли, да только побег пришлось отложить. Впрочем, зимой он все-таки благополучно исчез. Тут и моя помощь была.
— А я ведь тоже знаком с ним, — с гордостью сказал Гашек. — Весной встречались. В Москве. Очень нам помог и с газетой и с другими делами. Хорошо мы тогда говорили, так душевно, по-товарищески. Он, кстати, и посоветовал мне в Красную Армию идти. Там, говорит, иностранцев много, работа очень важная.