— Слушай, я тебе позвоню, — сказала Молли. — Или звони мне сам.
У Грэхема разрывалось сердце. Ему стало трудно дышать.
— Давай я все устрою. Ты уже заказала билеты?
— Я не назвала своей фамилии. Подумала, а вдруг газетчики…
— Отлично. Отлично!. Давай я попрошу, чтобы тебя проводили. Ты пойдешь через отдельный вход и вылетишь из Вашингтона. Так что ни одна живая душа об этом не узнает. Можно я это сделаю? Разреши мне. Когда вылетает самолет?
— Без двадцати десять. Рейс сто восемнадцать.
— О'кей, значит в восемь тридцать у Смитсоновского фонда. Это на Парк-райт. Машину оставишь там. Кто-нибудь тебя встретит. Он поднесет к уху часы, вроде как бы проверяя, идут ли они и вылезет из машины. Хорошо?
— Прекрасно.
— Ты делаешь пересадку в аэропорту «О'Хара»? Я мог бы приехать…
— Нет, у нас пересадка в Миннеаполисе.
— О, Молли! Я приеду за тобой, когда все кончится, ладно?
— Это будет чудесно.
Чудесно…
— Денег тебе хватит?
— Банк переведет.
— Куда?
— На отделение Барклей в аэропорту. Не беспокойся.
— Я буду по тебе скучать.
— Я тоже, но сейчас мы все равно не вместе. Переговариваемся только по телефону. Уилли передает тебе привет.
— Ему тоже привет.
— Будь осторожен, дорогой.
Дорогой… Раньше она его никогда не называла дорогим. Но он плевать хотел на все эти названия: дорогой, Красный Дракон… Да хоть горшком назови…
Офицер, дежуривший ночью, был рад взять на себя хлопоты по поводу отъезда Молли. Грэхем прижался лицом к холодному окну и глядел на дождь, барабанивший по машинам, бесшумно ехавшим внизу по мостовой, на серую улицу, которая вдруг расцвечивалась пестрыми огнями рекламы. На стекле отпечатались следы его лба, носа, губ и подбородка.
Молли уехала.
День померк, осталась только ночь… Ночь и голос человека с откушенными губами, который бросал ему яростные обвинения…
Возлюбленная Лаундса держала в своих ладонях головешку, оставшуюся от его руки, пока все не кончилось.
— Алло, говорит Валери Лидс. Извините, я в данный момент не могу подойти к телефону…
— Ты меня тоже извини, — сказал Грэхем.
Он снова наполнил бокал и сел за стол у окна, пристально глядя в пустое кресло напротив. Он вглядывался в пустоту, пока она не обрела очертания и не стала похожа на тень. Грэхем вгляделся еще пристальней, пытаясь рассмотреть лицо. Призрак сидел, не шелохнувшись. У него не было черт, однако это безликое существо смотрело на Грэхема очень внимательно.
— Я знаю, тебе туго приходится, — сказал Грэхем. Он здорово напился. — Но попытайся остановиться, подержись, пока мы тебя не выследим. Ну, а уж если тебе приспичит сотворить свое гнусное дело, примись за меня. Мне на все наплевать. Так даже будет лучше. Они теперь изобрели кое-какие средства, чтобы помочь тебе остановиться. Чтобы охладить твой пыл. Помоги мне! Совсем немножко! Молли уехала, старина Фредди умер. Только мы с тобой остались, приятель.
Грэхем перегнулся через стол, протянул руку — и призрак исчез.
Грэхем лег на стол, подложив руку под щеку. Уличные огни вспыхивали, освещая отпечатки его лба, носа, рта и подбородка на стекле. Лицо, по которому растекались капли дождя. Безглазое лицо, полное дождя.
Грэхем мучительно пытался понять Дракона.
Порой в чуткой тишине, царившей в доме жертв, пространство, в котором двигался и существовал Дракон, силилось что-то выразить.
Иногда Грэхему казалось, что он подобрался совсем близко. В последние дни им овладело чувство, которое не раз возникало у него, когда он раньше вел расследования. Это было пьянящее ощущение того, что он и Дракон часто делают одно и то же, что бытовые мелочи их повседневной жизни во многом схожи. Грэхему казалось, что Дракон ест, спит или принимает душ тогда же, когда и он, только в другом месте.
Грэхем силился понять его. Пытался разглядеть лицо Зубастого парии в стеклах мебели и пузырьков, между строк полицейских рапортов, за мелким газетным шрифтом. Он делал все возможное и невозможное.
Но чтобы понять Дракона, чтобы услышать холодную капель во мраке его души, увидеть мир, представший ему в красном тумане, Грэхему необходимо было узнать то, о чем он даже не мог догадаться.
И совершить путешествие во времени…
Мэриан Долархайд Тривейн, усталая и измученная, вышла из такси, остановившегося возле городской больницы. Горячий ветер хлестал по ее ногам колючими песчинками. Чемодан Мэриан был гораздо приличней ее застиранного платья свободного покроя. То же можно было сказать и о вязаном кошельке, который она прижимала к своему большому животу. В кошельке лежали две монеты по двадцать пять центов и десятипенсовик. А в животе сидел Фрэнсис Долархайд.
Мэриан записалась в приемном покое как Бетти Джонсон. Это была ложь.
Еще она заявила, что ее муж — музыкант, но она не знает, где он сейчас. И это была правда.
Мэриан поместили в отделение, где рожениц содержали бесплатно. Она лежала, уставившись в пол.
