Сергей Жадан один из немногих ухватил нашу эпоху, точно тигра за хвост, увидел смешное в ее печалях и трагичное в ее радостях, описал ее уникальность. «Время двигается у тебя под кожей, — говорит Жадан, — и если у тебя тонкая кожа, ты даже можешь его увидеть».
Тот, кто переживал настоящее отчаяние, поймет меня наверняка. Однажды утром ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что все плохо, все очень плохо. Еще совсем недавно, скажем вчера, ты имел возможность что-то изменить, исправить, пустить вагоны по другим путям, но теперь все — ты остаешься в стороне и больше не влияешь на события, разворачивающиеся вокруг тебя, как простыни. Вот это чувство беспомощности, отрешенности и отверженности человек ощущает, очевидно, перед смертью, если я правильно понимаю концепцию смерти: ты вроде все делал правильно, ты все держал под контролем, почему ж тебя пытаются отключить от перекрученных красных проводов системы, убить, как файл, и вычистить, как подкожную инфекцию? Почему жизнь, в которой ты недавно принимал непосредственное участие, прокатывается, как море, в восточном направлении, стремительно отдаляясь и оставляя после себя солнце ползучего умирания?
Несправедливость смерти особенно остро ощущается при жизни — никто не убедит тебя в целесообразности твоего перехода на территорию умерших, у них просто не хватит аргументов для этого. Но все плохо, ты вдруг сам начинаешь в это верить, осознаешь и затихаешь, и позволяешь каким-то шарлатанам, алхимикам и патологоанатомам вырывать твое сердце и показывать его на ярмарках и в кунсткамерах; позволяешь им проносить его под полой для проведения сомнительных экспериментов и исполнения безрадостных ритуалов; позволяешь им говорить о тебе как об умершем и крутить в прокуренных пальцах твое сердце — черное от утраченной любви, легких наркотиков и неправильного питания.
За всем этим стоят слезы, нервы и любовь твоих ровесников. Именно слезы, нервы и любовь, потому что все беды и проблемы твоих ровесников начинались вместе с половым созреванием и заканчивались вместе с дефолтом. И даже если что-то и может заставить эти распаленные славянские языки замолчать, а эти сильные прокуренные легкие задержать в себе воздух, это любовь и экономика, страсть и бизнес в своих наинеимовернейших проявлениях — я имею в виду и страсть, и, разумеется, бизнес. Все остальное остается за бортом, за бурным темным потоком, в который вы все прыгаете, едва достигнув совершеннолетия. Все остальное остается накипью, кругами на воде, необязательным дополнением к биографии, растворяется в кислороде и, хотя точно так же кажется необходимым, на самом деле таковым не является. Почему? Потому что на самом деле никто не умирает от недостатка кислорода, умирают именно от недостатка любви или недостатка денег. Когда однажды ты просыпаешься и понимаешь, что все очень плохо — она ушла, еще вчера ты мог остановить ее, мог все исправить, а сейчас уже поздно, — и ты остаешься один на один с собой, и ее не будет ближайшие лет пятьдесят, а то и шестьдесят, это уж на сколько хватит у тебя желания и умения без нее прожить. И от осознания этого тебя вдруг накрывает великое и безграничное отчаяние, и пот выступает, как клоуны на арене, на твоей несчастной коже, и память отказывается сотрудничать с тобой. Хотя от этого тоже не умирают, от этого, наоборот, — открываются все краны и срывает все люки. Ты говоришь: все нормально, я в порядке, вытяну, все хорошо — и каждый раз больно ударяешься, попадая в пустоты, образовавшиеся в пространстве после нее, во все эти воздушные тоннели и коридоры, которые она заполняла своим голосом и в которых теперь заводятся монстры и рептилии ее отсутствия. Все нормально, говоришь, я вытяну, я в порядке, от этого еще никто не умирал, еще одну ночь, еще несколько часов на территориях, усеянных черным перцем, битым стеклом, на горячем песке, перемешанном с гильзами и крошками табака, в одежде, которую вы носили с ней вместе, под небом, которое осталось теперь тебе одному. Пользуясь ее зубной щеткой, забирая в постель ее полотенца, слушая ее радио, подпевая в особо важных местах — там, где она всегда молчала, пропевая эти места за нее, особенно когда в песне идет речь о вещах важных, таких как жизнь, или отношения с родителями, или религия, в конце концов. Что может быть печальнее этого одинокого пения, прерываемого время от времени последними новостями? И ситуация складывается таким образом, что каждая следующая новость и вправду может оказаться для тебя последней.
