– Станем, обязательно станем! – упрямо встряхивала кудрями Зоя, и в этом движении в ней, как никогда проявлялся тот стальной стержень воли, который восхищал Армстронга. – Не можем не стать, не можем не быть. Меня всегда поражала своей провидческой силой ленинская идея о развитии человечества по спирали – от первобытного коммунизма, который вовсе не был ни диким, ни примитивным, как доказывают работы Гирина по изучению наследственной памяти, к коммунизму на совершенно ином технологическом уровне. Человек начал свое развитие с коммунизма – потому что труд порождал поле коммунизма, которое, в свою очередь, влияло на человека и его социальную самоорганизацию. Так неужели мы, коммунисты, допустим, чтобы великая спираль исторического развития пресеклась взаимным уничтожением?!
– Вспомни Фаэтон, – сказал Армстронг. – Никакие достижения не смогли спасти его цивилизацию от разрушения собственной планеты. Заряд злобы оказался настолько огромен, что до сих пор угрожает нам, людям. Некрополе порождает иллюзию вседозволенности и соблазн этой вседозволенностью воспользоваться.
Зоя кивнула, а когда, подчинившись приказу командира отправиться отдыхать, вошла в каюту, то оторопела от неожиданности. Ей вдруг показалось, что огромный человек заполняет все скромное пространство от койки до столика, от бортового окна до двери. Огромный стальной человек.
– Паганель! – Зоя бросилась к гостю, и тот осторожно обнял ее стальными руками. – Откуда ты? Как здесь оказался?! Ты видел? Видел?!
– Сейчас я не Паганель, – проурчал робот, слегка отодвигая от себя Зою. – Сейчас я – робот для особых поручений. И у меня для вас – особое поручение.
Он достал плотный конверт и протянул его Зое.
«Экипажу корабля „Марш“ в собственные руки. Экстренно!»
– Если экстренно, то я могу его вскрыть? – Зоя подняла глаза на Паганеля.
– Да.
Зоя разорвала конверт и достала тонкий листик бумаги в клеточку, на котором было отпечатано: «Не пора ли на Землю?»
Она вновь посмотрела на Паганеля, но все вокруг внезапно изменилось. Исчезла рубка, исчез «Марш», Зоя висела в пустоте без всякой эфемерной оболочки скафандра или одежды. Она казалась сама себе каким-то космическим объектом, дрейфующим в потоках света, гравитации, излучения. Но это нисколько не пугало. Наоборот, Зоя чувствовала, что приближается к чему-то, где ее ждет великолепное, прекрасное, неописуемое. Конечный пункт ее долгого путешествия через сомнения, страдания, ужас. Золотистый свет заливал пространство, вибрировал как мириады натянутых струн, порождая музыку. Если гармония небесных сфер действительно существовала, то звучала она именно так.
«Кто ты? Что ты?» – не спросила, а вплела собственную мелодию, пусть и неумелую, Зоя.
«Есть кое-что еще, что ты должна знать и сделать, Зоя, – золотой перелив струн, преображенный в понятные ей слова. – Слушай».
Меньше всего Биленкин желал, чтобы хоть кто-то увидел его внутри колеса – дергающего за управляющие поводья, точно монах на звоннице, – нелепо подпрыгивая и чуть ли не повисая на особо тугих. Как оказалось, колесо отвратительно катилось по бездорожью, то есть по песку марсианской пустыни. Будь его, Биленкина, воля, он бы вернулся тем же путем, каким попал в город, но колесо решило по-своему – в какой-то из развилок оно свернуло не туда, куда следовало, а когда Игорь Рассоховатович сообразил, что мимо тянутся совсем уже невиданные им пейзажи, было поздно что-либо предпринимать.
Да и что он мог сделать? Самая невыносимая для пилота ситуация – неизвестный маршрут. Ни карты, ни опорных точек, только странные марсианские, а точнее – фаэтонские сооружения, похожие на внутренности часового механизма. Колесо ныряло из трубы в трубу, проносилось по пересадочным станциям, а один раз даже прокатилось по, как показалось Биленкину, тончайшей проволоке, натянутой над кромешной бездной, в черноте которой лишь изредка вспыхивали искорки. Там, в недрах планеты, работал какой-то колоссальный древний механизм. Может быть, буравил Марс насквозь, кто его и его создателей знает?
И когда Биленкин был готов остановить колесо, чтобы попытаться сориентироваться в лабиринте метро, труба внезапно кончилась, и вокруг потянулся более знакомый пейзаж каменистой красной пустыни. Сразу же заработал наручный маячок, указуя азимут движения к «Красному космосу». Игорь Рассоховатович облегченно вздохнул, и совершенно зря – удержать колесо в равновесии оказалось задачей, посильной только циркачу.
Наверное, поэтому, поглощенный удержанием равновесия, он не сразу заметил показавшиеся слева по курсу колеса фигурки.
– Напрасно вы не соглашаетесь, Роман Михайлович, – гудел Паганель, но врач упрямо продолжал шагать по песку, изредка спотыкаясь о камни. – Это нисколько меня не обременит. Запаса энергии вполне достаточно. Тем более вы уже передвигались подобным образом.
