– Неплохо бы проверить. Ты слышал, Борис Сергеевич, о тектотонических организмах? Для больных неизлечимыми болезнями предлагается помещение живого мозга в тектотоническую оболочку. Представляешь, какие возможности открываются для медицины?
– Представляю, – сказал Мартынов.
– Или вот еще вариант, – продолжил Полюс Фердинатович. – Анабиоз. Если некрополе необратимо воздействует на сознание человека, то можно погружать экипаж в искусственный сон на период перехода сквозь горизонт событий.
– Подобные эксперименты проводились, – сказал Паганель. Чтобы занимать меньше места, он уселся на пол, но его металлические колени все равно торчали шарнирами над лабораторным столом. – Эксперименты признаны неудачными, поскольку после перехода не удавалось вывести испытуемого из сна.
– Любопытно, любопытно, – пробормотал Гансовский. – Но не бывает такого, чтобы на всякую природную гайку не находился наш человеческий болт.
– Он и нашелся, – хмуро сказал Борис Сергеевич. – Называется заг-астронавтика. Слыхал о такой? Только подобные вещи – не наш метод. Наш способ – вот так, дедовскими методами, неторопливо по баллистическим траекториям. Тише едешь – дальше будешь.
– Слышу упрек в твоих словах, – сказал Полюс Фердинатович.
– Это и есть упрек, – ответил командир. – В скольких институтах я побывал, даже не представляешь. Каждый отпуск посвящал тому, чтобы хоть в один съездить, поговорить о перспективных системах. И у Глушко чаи пили, и Черток по своему царству-государству водил, и просто с дьявольски талантливыми и молодыми по душам разговаривал, думал грешным делом – зажимают их корифеи, не дают развернуться. Так нет! Не зажимают! Твори! Они и творят. Создают все более и более совершенный велосипед. Черт, – Борис Сергеевич посмотрел на свою пустую трубочку. – У тебя табака в заначке нет случайно, Фердинатыч?
Тот развел руками.
– В общем, обошли нас злейшие коллеги. Опередили. А если так дело пойдет и дальше, то в Солнечной системе нам вообще места не останется.
– Насколько я понимаю в этой заг-астронавтике, – сказал Полюс Фердинатович, – то ничего путного они все равно не смогут сделать для освоения тех мест, где побывают. Кто будет строить станции? Закладывать шахты? Сами заг-астронавты?
– Ну почему? Ты же сам говоришь про тектотонические организмы. Почему бы им не наштамповать таких организмов в промышленных масштабах и не забросить на тот же Марс? Пока мы туда долетим, они уже Лас-Вегас какой-нибудь там отстроят для туристов, в рулетку будут играть.
– Послушай, командир, – сказал Полюс Фердинатович, – а может, ты все преувеличиваешь? У стра… гм, неуверенности глаза велики.
– У страха глаза велики, – усмехнулся Мартынов. – Чего уж ты меня жалеешь. Поддался панике, думаешь? Дал слабину.
– Принцип Гейзенберга-Чандрасекара, – сказал Паганель. – Подразумевает, что чем больше выигрываешь в расстоянии, тем больше проигрываешь в точности. Для того чтобы оказаться в точке, близкой к Марсу, им придется предпринять несколько корректирующих прыжков.
– О! Слушай глас железного разума! – Гансовский поднял трубочку. – Где моя логарифмическая линейка? А, вот… сейчас прикину. – Полюс Фердинатович задвинул ползунком.
– А если им удалось решить эту проблему? – охладил пыл академика командир. – Они ведь не случайно тянули с запуском. Направить загоризонтный корабль к Марсу они могли и год назад и именно так, как вы думаете – несколькими уточняющими прыжками. Но они отправили его только сейчас. Да и последнее это дело – возлагать надежды на то, что соперник окажется хуже, чем ты о нем думаешь. Заведомо проигрышная позиция. Недостойная ни советского космиста, ни советского ученого, ни даже советского робота.
– Да, ты в чем-то прав, – неохотно признал Гансовский и отложил линейку. – К тому же мы не можем учесть поправки воздействия некрополя на физическую реальность. Если поле коммунизма позволяет преодолевать ограничения естественно-научных законов, то почему бы и некрополю не действовать точно так же…
Вернувшись к себе, Мартынов сел на койку и смотрел, как на экране планшета сменяются изображения страниц последних номеров «Науки и жизни». Словно бы по иронии высвечивалась обширная дискуссия академиков Антипина, чья фамилия была окантована черной рамкой, и Казанского о первоочередных задачах советской науки. Покойный академик Антипин приводил известные слова Циолковского о том, что человечество должно выйти из колыбели Земли, ведь негоже всю жизнь проводить в уютной люльке, а Казанский возражал, что Циолковский хотя и корифей, но есть не меньшие корифеи в науке, такие, например, как Вернадский, чья идея ноосферы как раз и предполагает превращение земной колыбели в уютно обставленный дом. Самое главное все равно остается на Земле, утверждал Казанский.
