Татьяны Алексеевны больше нет. Ее квартира ждет нового владельца, и, разглядывая красный крест на ее двери, я задаюсь одним лишь вопросом: почему Павкина отправили домой, а мужа Татьяны Алексеевны расстреляли?
Соседка рассказала мне, что все эти годы мужчины провели вместе, вместе их отправляли из лагеря в лагерь, вместе освободили в 45-м году. Вместе они должны были вернуться домой, но один солдат отчего-то был уничтожен, а другой освобожден и представлен к наградам.
Этот вопрос не дает мне покоя. Навестив могилу жены в Екатеринбурге, я прошу у друга дать мне машину на день. Въехав в деревушку, я вижу памятник Сталину с новой, непропорционально большой головой. Отыскав дом Павкина, я стучу в дверь. Спустя несколько мгновений мне открывает худой старик.
— Вячеслав Викторович? — спрашиваю я.
— Да.
— Добрый день! Я к вам из Екатеринбурга. Можем мы поговорить?
— Ну да.
Я прохожу. Дом бедный. Хижина одинокого мужика. Первое, что я замечаю, — портрет Сталина на ковре на стене.
— Вы знаете, я бы хотел задать вам один вопрос…
— Ну валяй…
— Вы помните такого солдата — Павкова Алексея, он вместе с вами был в плену.
— Ну, допустим, помню, и что?
— Вы могли бы мне о нем рассказать?
— А что о нем рассказывать?
— Все. Какой он был солдат?
— Во-первых, Павков никогда не был солдатом. Солдатом был я, а он всего-навсего готовил диверсии.
— Простите, я неточно выразился, но так вы его помните?
— Ну даже если и помню, то что?
— Вы знаете, как закончилась его жизнь?
— А мне какое дело, как закончилась его жизнь? Мы с ним не были друзьями.
— И все же… Вы знаете, что его расстреляли?
— Ну и что?
— Неужели вам наплевать на человека, который вместе с вами провел столько лет в плену?
— Слушайте, мы жили в одном бараке, только я каждый день выполнял тяжелую работу, а он сидел в теплом кабинете у фрицев и что-то там малевал. Я падал с ног от усталости, а эта шкура, возвратившись в барак, рассуждал, что все из-за товарища Сталина, что товарищ Сталин такое же чудовище, как и Гитлер. В новом лагере я опять впахивал, а этот приживала находил себе теплое местечко! Гнида он был, этот Павков, контра поганая и мразь!
— Ясно. А после освобождения из плена вы были в советском фильтрационном лагере?
— Конечно, был! Как и все, был! Только у меня грехов перед советской властью не было, а потому меня сразу выпустили!
— Как это выпустили?
— Легко! Мне сразу предложили сотрудничать, и я рассказал все как было. И про Павкова этого вашего, и про других таких же антисоветчиков. Говорят теперь, что были репрессии, что всех их отправляли в лагеря и расстреливали, но ничего такого не было! Меня вызвали на допрос всего два раза, были со мной очень вежливы, и когда я все рассказал, отправили домой. Честных людей советская власть никогда не трогала!
— А многих людей отправили домой вместе с вами?
— Не знаю, я один вышел.
Старик идет на улицу. Я за ним. Он берет лопату, а я сажусь в машину. Старик долго шагает по заснеженной дороге. Я спрашиваю, не нужно ли его подвезти, но он отказывается. Наконец мы оказываемся на главной площади. Я понимаю, что старик пришел сюда, чтобы убрать снег возле памятника вождю.
Спустя год после смерти Татьяны Алексеевны я отправляюсь в гранитную мастерскую. Протягивая работнику листок, я спрашиваю, можно ли сделать подобную эпитафию.
— Вы с памятником-то уже определились?
— Да, я бы хотел, чтобы это был красный гранитный крест.
— Ага, без проблем. А надпись такую сделаем — тут нет ничего сложного.
Через несколько дней крест готов. Я заказываю доставку и установку. Мастера работают аккуратно и быстро.
Сейчас теплый и сухой ноябрьский день. Мы на Северном кладбище. Над памятником шумят деревья. Солнечный луч падает на выгравированную на кресте эпитафию, и я читаю последние, обращенные ко всем нам слова:
