— Если надпись не мешает рубить врага, то пусть кавалеристы и продолжают делать это.
Иосиф Виссарионович любил и понимал кавалерию.
Он задумчиво пробарабанил пальцами по столу несколько тактов из какого–то незатейливого марша.
Теперь у нас есть особенная лошадка.
— Спасибо, товарищ Тимошенко, — сказал Сталин, поднимая глаза, — можете идти.
Он дождался, пока закроется дверь, и продолжил.
— Товарищ Берия, временный космодром «Динамо» нашим требованиям не удовлетворяет. Рассмотрите возможность организации совершенно секретного космодрома, пригодного для регулярного скрытного сообщения с гостями. Следует предусмотреть возможность приёма тяжёлых аппаратов. Место выберите под Москвой, и обязательно с хорошей дорогой.
— Балашиха, — немедленно отозвался Лаврентий Палыч с широкой улыбкой поистине интеллигентного человека, — работы уже ведутся.
«ცბიერი ეშმაკი», подумал Иосиф Виссарионович, откидываясь в кресле и довольно оглаживая усы.
Тихо затренькал телефон.
— Товарищ Сталин, снова вызов от союзников, — произнёс в трубке голос Поскрёбышева.
Старкиллер поудобнее перехватил свою трубу, произнёс что–то ещё, — голос приходилось сдерживать, Половинкин не разобрал, — и растворился среди деревьев.
«Хорошо ходит, в лесу не чужой, что ли», мимолётно подумал Коля, но отвлекаться было некогда — фашисты как осатанели. Внизу хлопали выстрелы, слышалась немецкая речь, какой–то гитлеровец визгливо раздавал указания.
Справа болото, слева контролируемый противником просёлок. Носилки с Юно, уберегая лётчицу от ещё одной шальной пули, оставили далеко позади. Девушка в сознание не приходила, за ней приглядывали двое красноармейцев. Фельдшер Макаров отводил честные глаза, и было ясно, что помощь нужна срочно.
По крайней мере, они нашли эту самую группу осназа, присланную Лордом Вейдером, подумал Коля. Осталось до неё добраться.
Добраться было… непонятно, как было добраться: справа болото, слева просёлок с немцами. Спереди тоже немцы, вон они: садят пулю за пулей в опушку напротив, но вперёд не лезут — уже отхватили.
Коля видел, как гитлеровцы оттаскивали раненых после короткой перестрелки, когда за несколько секунд были буквально выкошены два десятка солдат, увлечённо пробиравшихся по мелкой топи к наполовину затонувшему корпусу сбитой «Тени». Идущий первым немец, лысый здоровяк, уже убедился, что топь совсем не глубока, отбросил слегу и жадно вцепился рукой в задранный почти вертикально край трапа. Другие с противным гоготом потянулись за ним. С берега что–то кричали оставленные в дозоре, наверное, завидовали, что не они первыми дотронутся до такого необычного трофея.
Половинкин изучал язык вероятного противника, но особых успехов, прямо скажем, не достиг. Сейчас некоторые слова поганой фашистской речи казались знакомыми, и он против воли начал было прислушиваться, пытаясь понять их смысл, как вдруг на опушке тихо булькнуло, — Коля с тоской вспомнил ситро, которое пил на Сельскохозяйственной выставке в Москве, — и через мгновение прямо среди бредущих по болоту гитлеровцев хлопнула граната.
Негромкий, но яркий разрыв посбивал солдат с ног — только брызги полетели. Сухопутные фашисты заметались в поисках укрытий. Не успел Коля поморщиться от нарастающего лая немецкой ругани, как из леса в мельтешащие фигурки полетели резкие цветные всполохи.
«Наконец–то — лучи смерти», с восторгом подумал Половинкин. В вопросах межпланетных сношений он чувствовал себя уже тёртым калачом, поэтому никак не мог бы спутать луч смерти с трассирующей пулей или каким–нибудь глупым воздушным шариком. Тем более что такие необычные, совершенно безобидные с виду всполохи били не хуже пуль. Пока один невидимый за кустами стрелок короткими очередями прижимал к земле сухопутных фашистов, трое его товарищей с других точек прицельными одиночными выстрелами лупили по самому болоту. Почти каждый выстрел доставал кого–то из гитлеровцев, всё ещё барахтавшихся в зелёно–коричневой жиже.
Лучи смерти били бесшумно. На фоне неестественно беззвучного расстрела были отчётливо слышны крики боли, совершенно безнадёжные проклятия и смертный хрип. Быстрыми облачками пара вскипала грязь.
Лысый здоровяк подпрыгнул, отчаянно подтянулся на трапе, пытаясь укрыться за металлом корпуса. В глубине самолёта сверкнула неяркая вспышка, светло–красный луч ударил прямо в лицо. Наверное, волосы бы могли загореться, но волос у немца не было — вскипела лысина. Фашист молча упал в бурлящую грязь и больше не шевелился.
В болоте всё было закончено. Невидимые стрелки перенесли огонь дальше, на берег, но сухопутные фашисты, понукаемые своим визгливым командиром, уже заняли укрытия, изготовившись, наконец, к полноценному бою. Защёлкали винтовочные выстрелы, сперва редкие, потом более плотно. Застрекотал автомат. Поле боя сразу зазвучало как–то совсем по–Земному, почти по–домашнему, хотя слышно было лишь немецкое оружие.
