«Красный рассказ» (Červena povídka) впервые был опубликован в журнале «Люмир» 15 апреля 1910 года, за подписью «Братья Чапеки». В 1916 году состоялась его книжная публикация в сборнике сочинений братьев Чапеков «Сияющие глубины» (Zářivé hlubiny). О любви, ревности, дуэли...
Карел Чапек, Йозеф Чапек
На банкете в фехтовальном клубе уже за полночь толстяк Бартш, стоя с бокалом в руке, произносил пятый и последний тост.
– За наших возлюбленных, – говорил он, понизив голос, – к которым сейчас нисходит сон, и они, раскинувшись на ложе, тихо стенают, волнуемые женскими грезами. – Черный и торжественный пан Бартш слагал галантные дифирамбы прекрасным дамам, которым мы служим, утонченным женщинам с модной прической и шлейфом.
В это мгновение страдания Рихарда стали невыносимыми, его красивые светлые глаза наполнились слезами. И прекрасный юноша положил ладонь на курящуюся сигару, чтобы физической болью превозмочь страдания души. Он сидел бледный и прямой, со снисходительной усмешкой принимая нежное внимание обеспокоенного Пилада, который в приливе сострадания гладил друга по плечу.
– Рихарду изменила возлюбленная, – шептались на другом конце стола.
– Что значит изменила, – тихо промолвил пан Костка, – просто женщина, которая раньше лгала ему, теперь лжет другому. Господа, посмотрите на его ослепительную манишку и поверьте мне, однажды утром на ней появится маленькая дырочка с красным ободком. Юный Рихард навеки прикрепит на левую сторону груди красную орденскую ленточку. Какая нелепость!
Рихард, чувствуя, что о нем говорят, облекся в доспехи благовоспитанности и встал, прощаясь с корректностью подлинного члена клуба.
– Господа, почему мы его не удержали! – воскликнул охваченный тревогой Пилад.
– Зачем? – возразил пан Костка меланхолически. – Ах, Пилад, в женщине, которую он любит, на самом деле нет ни ума, ни красоты. Болтает о музыке, которой не понимает, и о любви, которой не чувствует. Она слывет великосветской дамой только оттого, что принимает визитеров в пеньюаре. Хотя она считает себя несчастной в супружестве и счастливой в греховной любви, на самомто деле она просто жена нескольких мужчин, которая от скуки читает Мопассана. Скажите, Пилад, чем эта женщина завоевала любовь Рихарда? Скажите, почему мужчина любит одну женщину, хотя другие подобны ей во всем, кроме имени, которое любовник шепчет между поцелуями? Объясните мне, какими средствами женщина достигает того, что становится судьбой мужчины? Какая нелепость! Бартш, произнесите шестой и последний тост за юного Рихарда, который вчера угостил вас тремя уколами.
– Мне это непонятно, – задумчиво сказал Бартш, – я не болел ни тифом, ни великой любовью. Должен сознаться, что я всегонавсего грешный мужчина и в минуты раскаяния молюсь: «Боже милосердный, это дело твоих рук. Ты сотворил меня с головой, которой знакомо чувство стыда, и плотью, которая его не ведает, и если нельзя взнуздать плоть уздой этики, которая управляет головой, то так устроил ты сам. К тому же у меня есть сердце, это средоточие чувств, и адамов бок, который требует, чтобы ему возвратили вынутую из него женщину; в самом деле, раз уж Ева была вынута из левого бока своего мужа, наше стремление к прелюбодеянию исконно.» Потом я хорошо перевариваю хорошие обеды и ношу большой кошелек для мелких расходов – дневных и ночных. Вот вам четыре столпа, на которых зиждутся мои Венеры, а раз они четвероногие – значит, фундамент надежный. Прозит, Пилад, мне не верится, что Рихард убьет свою плоть выстрелом в сердце.
– Он это сделает, – упавшим голосом прошептал Пилад.
– Он это сделает, – сокрушенно подтвердил пан Костка. – Каждая эпоха рождала прекрасных людей, предназначение которых поднимать человеческие страдания до высоты и пафоса героической трагедии. Их страдания воплощаются в поступки, которым мы готовы аплодировать, покоренные трагической игрой, а самих нас грызут отнюдь не великие муки, именуемые любовью, изменой или какнибудь еще, ведь их множество – названных и безымянных.
Пан Костка задумался.
– Бартш, – продолжал он, – вам не случалось покидать возлюбленную, кусая губы от непонятной боли, которую причиняет мысль, что вы ее любите?
– К стыду своему, – отвечал Бартш тихо, – губыто я кусал, но возлюбленной не покидал; впрочем, вы правы.
– Бартш, – заговорил снова пан Костка, глядя на толстую, похожую на лик Будды, физиономию своего приятеля, – мужчина говорит девке: ты мне мила, потому что я тебя не люблю. Не правда ли?
– Да, так бывало, – ответил Бартш, – но не со мной, а с нашим другом Горобцем. Ах, мой милый, что вы хотите? – Девка – защита от возлюбленной, средство изгонять женщину женщиной. Прозит, Костка. Любовь – это мучение, роман без любви – тоже мучение. У каждого своя беда, – и Бартш склонился над рюмкой.
И все мужчины на том конце стола приумолкли, посмотрели друг на друга – они знали, что у каждого своя боль: у пана Костки – жена, которую он оставил, а у доктора Вандерера – молодая жена, которая оставила его, у Бартша – неразделенная любовь к замужней женщине, а у пана Крамера – печаль по жене, которая умерла родами.
Тут поднял голову кавалер Нери – маститый учитель фехтования, красивый старец с розовым лицом и седыми кудрями, и, чтобы рассеять мрачное молчание, начал рассказ:
