Я сразу подошла к нужному шкафу и открыла дверцу. Ряды шкафов достигали верха перегородки, служившей стеной комнаты манекенов, но этот шкаф был нижним, первым от пола. Только тусклый свет проникал в комнату из-за перегородки, но его было достаточно, чтобы различать фигуры в шкафу: ведь я знала, что ищу. Я взяла первую фигуру, пухленькую и рыжеволосую, и отставила ее в сторону. Затем достала свою блондинку. И тут же поняла: что-то не так.
Следующая фигура была одета, а манекены никогда не ставят в шкафы одетыми. Я положила руку на ее голову и застыла, словно примороженная. Мое горло судорожно сжалось. В течение долгого до жути момента я не могла даже отнять руку.
Вместо жесткой сетки парика манекена моя рука касалась волос, которые были мягкими и шелковистыми. Разметавшиеся человеческие волосы обвивались вокруг пальцев, как живые.
Но они не принадлежали живому человеку. Я попятилась, быстро захлопнула дверцу и, как на засов, закрыла ее при помощи какой-то штуковины, прислоненной к стенке шкафа. Я не хотела смотреть. В этом не было нужды. Я и так знала.
Окружавшие меня предметы сдвинулись с мест и толпились вокруг. Мои чувства обострились, особенно слух. Знакомая слабая дрожь пробежала по телу, ноги отказывались повиноваться. Но я могла слушать и наблюдать.
Я слышала, как неприкаянный дождь барабанит по стеклу; остро ощущала тусклую, просторную, отзывавшуюся эхом пустоту этажа; все пространство огромного городского квартала. Вдалеке раздалось щелканье дверцы лифта, свидетельствующее о том, что лифтер меня не дождался. Я была единственным живым существом на этом этаже, и на расстоянии вытянутой руки от меня, отгороженое только фанерой дверцы шкафа, лежало не жуткое, неживое.
В моем сознании окружавшие меня затененные фигуры принимали устрашающие обличия, вся комната превратилась в обитель ужаса. Но кульминация страха была еще впереди. Моего слуха достиг звук, от которого у меня перехватило дыхание и мороз пробежал по коже. Жуткий, призрачный звук играющего граммофона.
Иголку поставили на середину пластинки, и голос певца донес до моих ушей слова:
Любимая мелодия Сондо!
И тут я обнаружила другой звук. Странный скользящий шум — словно что-то передвигали по полу — доносился из кабинета Сондо, и в этот миг я поняла, что находиться одной на безлюдном этаже — это еще не самое страшное.
Комната манекенов показалась мне ловушкой. Из нее к спасению вел только один путь — и он пролегал мимо комнаты Сондо, где звучала призрачная музыка и что-то, скользя, передвигалось по полу.
Я сделала шаг по направлению к двери и чуть не наступила на лежавший на полу маленький предмет, который с легким стуком откатился от моей ноги. Я сделала еще один шаг и ощутила прикосновение чего-то маленького и твердого к подошве моей туфли. Слабо осознавая, что делаю, я нагнулась, подняла вещицу, чтобы она больше не стучала, и опустила ее в карман своего костюма. Проделав это, я испытала странное чувство: словно я повторяю движение, совершенное мною давно, в отдаленном прошлом, задолго до того, как сунула руку и нащупала в шкафу шелковистые и уже неживые волосы.
Потустороннее пение звучало и звучало, и я знала, что должна бежать, пока оно не прекратилось.
Замирая от страха, я выскользнула в коридор. Дверь в комнату Сондо была открыта, но, прокрадываясь мимо нее, я ничего не сумела разглядеть в полумраке ее кабинета. Я только слышала — музыку и другой, странный, звук.
Была ли Сондо мертва? Находилась ли она в шкафу? Или в комнате, где играла музыка, которую она любила? Или, может быть, — в обоих местах сразу?
И тут я пронзительно закричала. Я не могла сдержаться. Это был не обдуманный поступок, а просто сумасшедший и неистовый вопль души.
— Сондо! — кричала я. — Сондо! Сондо! — словно, громко выкликая ее имя, я могла ее оживить. Чтобы не было больше ни мертвого тела в шкафу, ни призрачного танца под жуткую музыку.
Но музыка продолжала играть, хотя другие, скользящие звуки, резко оборвались. И никто не вышел из той комнаты. Никто не вцепился в мое горло. Никакие руки — ни живые, ни мертвые — не схватили меня, и я проскользнула мимо открытой двери и бешено помчалась по темному холлу к лифту.
Там я остановилась и стала как безумная трясти железную дверь, зовя на помощь, пока не поднялся лифт, в котором находились лифтер, изумленно вылупивший на меня глаза, и пассажир.
Это был Сильвестр Геринг, и за всю свою жизнь я ничему так не радовалась, как встрече с ним. Я повисла на нем, истерично что-то бормоча, и он просто закрыл мне рот своей широкой ладонью.
— Вы не должны так себя вести, — сказал он. — Возьмите себя в руки. Что случилось?
