— Ла Фолон, Лё Буа! — воскликнул, смеясь, кардинал. — Не верьте ни слову из того, что говорит Мюло. Он настолько пьян, что пугает мою исповедь с судом своей совести. Вы закончили, Ла Фолон?
— Заканчиваю, монсеньер.
— Хорошо. Когда закончите, прочтите нам послеобеденную молитву и оставьте нас. Я должен дать Лё Буа секретное поручение.
— А я, монсеньер, — сказал Лё Буа, — хочу обратиться к вам с ходатайством.
— Еще один покровительствуемый!
— Нет, монсеньер, покровительствуемая.
— Лё Буа, Лё Буа! Ты на ложном пути, друг мой.
— О, монсеньер, ей семьдесят лет!
— И чем занимается твоя подопечная?
— Сочиняет стихи, монсеньер.
— Стихи?
— Да, и к тому же превосходные! Не угодно ли вам послушать?
— Нет; это усыпит Мюло и вызовет несварение желудка у Ла Фолона.
— Всего четыре строчки.
— Ну, четыре — это не опасно.
— Вот, монсеньер, — сказал Буаробер, показывая кардиналу гравюру с изображением Жанны д’Арк, положенную им при входе на кресло.
— Но это гравюра, — сказал кардинал, — а ты говорил мне о стихах.
— Прочтите то, что написано под гравюрой, монсеньер.
— А, хорошо.
И кардинал прочел четыре строки:
— Нет, каково! — произнес кардинал и прочитал их еще раз. — Эти стихи очень хороши. Мысль выражена гордо и сильно. Чьи они?
— Прочтите имя автора внизу, монсеньер.
— Мари Ле Жар, девица де Гурне. Как! — воскликнул кардинал, — эти стихи написала мадемуазель де Гурне?
— Да, мадемуазель де Гурне, монсеньер.
— Мадемуазель де Гурне, написавшая книгу под названием «Тень»?
— Написавшая книгу под названием «Тень».
— Я именно к ней хотел послать тебя, Лё Буа.
— Ну вот, как все сошлось!
— Возьми мою карету и поезжай за ней.
— Несчастный! — вмешался Мюло. — В этих разъездах за своими незадачливыми поэтами он загонит коней монсеньера!
— Аббат, — возразил Буаробер, — если бы Господь создал коней монсеньера, чтобы они отдыхали, он сделал бы их канониками Сент-Шапель.
— Ну, на этот раз вам досталось, дружище, — со смехом сказал Ришелье, в то время как Мюло заворчал, не найдя что ответить.
— Но пусть духовник монсеньера успокоится…
— Я не духовник монсеньера! — раздраженно крикнул Мюло.
— … ибо девица де Гурне здесь, — сказал Буаробер.
— Как! Девица де Гурне здесь? — переспросил кардинал.
— Да, поскольку я рассчитывал сегодня утром попросить его высокопреосвященство оказать ей милость и, зная доброту его высокопреосвященства, был уверен, что эта милость будет сказана, я передал мадемуазель, чтобы сна была у монсеньера между десятью и половиной одиннадцатого, так что она, видимо, уже ждет.
— Лё Буа, ты драгоценный человек. Итак, аббат, еще стаканчик нюи, итак, Ла Фолон, еще ложечку этого варенья — и можете произнести вашу молитву. Не надо заставлять ждать мадемуазель де Гурне: она девица благородная и названая дочь Монтеня.
Ла Фолон блаженно сложил руки на животе и набожно возвел глаза к небу.
— Господи Боже наш, — сказал он, — окажи нам милость: помоги хорошо переварить отличный завтрак, который мы так хорошо съели.
Это кардинал называл послеобеденной молитвой Ла Фолона.
— А теперь, господа, — сказал он, — оставьте меня.
Ла Фолон и Мюло поднялись — первый с восхищенным лицом, второй с недовольным — и направились к двери. Ла Фолон не шел, а катился, приговаривая:
— Решительно, хорошо завтракают у его высокопреосвященства!
Мюло пошатывался, словно Силен, и, воздевая руки к небу, бормотал:
— Кардинал, не верящий в Бога! Мерзость запустения!
Что касается Буаробера, то он, радуясь, что может сообщить хорошую новость своей подопечной, первым покинул кабинет его высокопреосвященства.
Кардинал на мгновение остался один. Но как ни кратко было это мгновение, его оказалось достаточно, чтобы угловатое лицо, бледный лоб и задумчивый взгляд кардинала обрели обычную строгость.
— Листок существует, — прошептал он. — Сюлли знает, у кого он находится. О, я тоже это узнаю!
Но вот он увидел, что возвращается Буаробер, держа за руку девицу де Гурне, и улыбка, нечастая гостья на этом мрачном лице, пробежала по его губам.
Мадемуазель де Гурне была, как мы говорили, старая дева, родившаяся примерно в середине XVI столетия. Она происходила из хорошей пикардийской семьи.
В девятнадцатилетнем возрасте она прочла «Опыты» Монтеня и, очарованная ими, пожелала познакомиться с автором.
Как раз в это время Монтень приехал в Париж. Она тут же узнала его адрес и послала ему приветственное письмо, в котором выразила уважение к нему и его книге.
Монтень, приехавший к ней на следующий день, нашел ее столь юной и восторженной, что предложил ей ; она приняла это предложение с благодарностью.
С того дня она стала добавлять к своей подписи слова «приемная дочь Монтеня».
