«В обойму тогда входили Казанцев, Немцов и Охотников, – писал мне Г. И. Гуревич, вспоминая конец пятидесятых. – Самым процветающим был Немцов. „Немцов вездесущ, как господь бог“, сказал Казанцев. Самым характерным – Вадим Охотников. Профессиональный изобретатель, он и писал о том, как интересно изобретать. Его „Пути-дороги“ – о том, как строили дороги, плавя грунт. Построили и прекрасно! А главный сборник его – „На грани возможного“. Охотников сам полный был такой, больной сердцем, на машине ездил за город, чтобы писать на свежем воздухе. Помню, как он рассказывал чистосердечно: „Вызвали нас в СП, говорят: «У вас в группкоме 350 человек, неужели нет ни одного космополита?“ Ну, мы подумали, что вы человек молодой – (это он про Г. И. Гуревича, –
На том же совещании Немцов признался: «Не знаю, как вам, но мне в минуты тяжелой неудовлетворенности, когда не нравится страница, глава или даже целая книга, когда хочется проверить себя как бы по метроному – верен ли такт, нет ли фальши? – то чаще всего вспоминается Горький, а не Жюль Верн и даже не Уэллс. И товарищ Гуревич тут ошибается, что были-де такие нехорошие дяди, которые убеждали фантастов мечтать только в пределах пятилетнего плана…»
«Помню, – вспоминал Немцов, – когда работал над романом „Семь цветов радуги“, где хотелось показать романтику сельского труда, я вместе с секретарем райкома объездил множество селений, побывал на консервном заводе, а потом еще некоторое время пожил в наиболее интересном для меня колхозе. В книге не было никаких сверхъестественных чудес, оправдывающих ее принадлежность к жанру научной фантастики, – с этих пор и начались нападки критиков, отлучающих меня от этой литературы за „приземленность“, – но, судя по отзывам читателей, романтики там хватало. Может быть, это объясняется тем, что меня, городского жителя, увлекло такое непосредственное общение с природой, вдохновил творческий труд, что переделывает ее на благо общества…»
Книги Немцова выходили огромными тиражами.
Этому способствовала работа в секретариате Союзе писателей СССР.
Но, ко всему прочему, В. И. Немцов никогда не скрывал своей политической ангажированности, напротив гордился ею, гордился партийной работой, публицистическими выступлениями. «С особым волнением и благодарностью, – писал он, – вспоминаются встречи с такими людьми, чьей деятельностью ты как бы по компасу проверяешь взятый тобою курс: не изменило ли тебе партийное чутье, чувство гражданского долга в самых, казалось бы, повседневных, будничных делах… Одно время по роду своей общественной и партийной деятельности в Союзе писателей мне приходилось нередко встречаться с Александром Александровичем Фадеевым. В последние годы своей жизни он писал роман „Черная металлургия“ и для того чтобы быть ближе к своим героям, жил в Челябинске. Случилось так, что по делам Союза писателей меня и еще одного товарища послали в этот город. Закончив свои дела, мы решили повидаться с Александром Александровичем. Он жил за городом, где обком предоставил ему дачу. Мы встретили Фадеева на шоссе, во время прогулки. Мне показалось, что он чувствовал себя очень одиноким, усталым и был рад, что его навестили. Сел к нам в такси, и мы подъехали к скромному финскому домику, где он работал. А. А. Фадеев тут же предложил нам послушать только что написанные главы нового романа. Мы с радостью приняли это приглашение, и пока Александр Александрович раскладывал на столе страницы рукописи, я высказал сомнение в правомерности названия „Черная металлургия“. Так ведь называют учебники.
– Ничего, привыкнут, – возразил Фадеев. – Не ахти какое оригинальное название «Молодая гвардия», но ведь ничего, привыкли. А черная металлургия – это такое широкое понятие. Она везде, всюду окружает нас. Вон она, даже в лампочке, – и Александр Александрович указал на электролампу, висевшую на шнуре без абажура.
Я усомнился, зная, что в волоске применяется вольфрам или другой какой-нибудь тугоплавкий металл, как мне казалось, к черной металлургии отношения не имеющий. По непонятной ассоциации, видимо, по давним впечатлениям от посещения чугунолитейного завода, черную металлургию я представлял себе лишь в виде расплавленного чугуна или в крайнем случае стали.
– Не спорьте со мной, – с некоторой доли обиды возразил Фадеев, и тут же принес кипу толстых тетрадей. Разложил на столе и, быстро перелистав одну из них, протянул мне. – Вот смотрите формулы… Вольфрамовая сталь… Ферровольфрам… Я же все это изучил до тонкости…
