Помню, как осенью 1989 или 1990 года, когда эйфория многим уже застлала мозги, на литературном семинаре в Дубултах в моем номере собралось несколько молодых писателей. «Брат! – кричал, обнимая подвыпившего латыша Иманта Ластовски, изрядно поддатый молдаванин Йон Мэнэскуртэ. – Выпьем за нас с тобой! Только за нас с тобой! Ведь наши великие страны когда-то граничили!» Я благожелательно вторгся в этот странный разговор: «Ну да, Йон, великие страны… Возможно, возможно… Но как насчет границ? Как там насчет Белоруссии, Украины? Они вам не мешали в вашем великом историческом прошлом?» – «А вам, русским, этого не понять!» – гордо отрезал молодой и горячий молдаванин.
Борис Штерн предпочитал молчать.
Он смотрел, все замечал, запоминал, но молчал.
Никакого квасного антропоцентризма он на дух не выносил.
Он просто выпивал стаканчик и падал на диван. Потом выпивал еще стаканчик и снова падал. Он слишком рано догадался, что правда русского писателя чаще всего заключается в «туче», в бормотухе, в плохом коньяке, но так же рано он, к счастью, догадался, что правда заключается не в заморской экзотике, которой так часто грешила и грешит наша фантастика, а в нищих Домах Культуры имени Отдыха, в названных выше тридцати трех пресловутых вопросах, в тонком тумане, покрывающем картофельные поля, и даже в тех серых, крысиного пошиба танках у железнодорожного переезда, ну и все такое прочее. Социалистический реализм доставал Бориса не пресловутым конфликтом хорошего с очень хорошим, а своей безбудущностью. «Вот решил собирать все, что касается русских богатырей, – писал он мне. – Хорошую репродукцию Васнецова пока не могу найти, зато купил коробку папирос Львовской фабрики. Папиросы „Богатыри“. Описать словами не могу то, что на папиросах изображено. Три кретина едут на трех… собаках, что ли… Нет, описать невозможно…»
В 1994 году на Европейском конгрессе любителей фантастики Борис Штерн был удостоен звания «Лучший фантаст Европы».
«Записки динозавра» (1995).
«Остров Змеиный» (1996).
«Эфиоп» (1997).
Невероятная история украинского хлопчика Сашки Гайдамаки.
Некий шкипер из африканской страны Офир вывез хлопчика к себе на родину из Одессы, чтобы путем кропотливой «работы» получить в четвертом поколении великого поэта, настоящего африканского Пушкина. История романа вся прошла на моих глазах, поскольку первоначально он писался для журнала «Проза Сибири».
